Дело Сен-Фиакра. Глава 9. Под знаком Вальтера Скотта

Благодаря резным деревянным панелям, сплошь покрывавшим стены до потолка, из всех комнат замка столовая в наибольшей степени сохранила былой облик. К тому же она была относительно небольшой и в сочетании с высоченным потолком выглядела не столько торжественно, сколько мрачно, – так и казалось, что ты сидишь на дне глубокого колодца.

На каждой резной панели – по два электрических светильника, в точности, вплоть до потеков воска, имитирующих восковые свечи.

Посреди стола самый что ни на есть настоящий канделябр – семисвечник с зажженными свечами.

Граф де Сен‑Фиакр и Мегрэ сидели друг напротив друга, но из‑за канделябра не могли видеть один другого иначе, как вытянув шеи и взглянув поверх язычков пламени.

Справа от графа – священник. Слева – доктор Бушардон. Как‑то само собой получилось, что Жан Метейе и его адвокат оказались на разных концах стола. По правую руку от комиссара сидел управляющий, по левую – Эмиль Готье.

Время от времени дворецкий появлялся из полумрака, подавал что‑либо сотрапезникам или наливал им вина, но стоило ему отойти на несколько шагов, и он полностью растворялся во тьме – виднелись лишь белые перчатки.

– Вы не находите, что атмосфера здесь прямо как в романе Вальтера Скотта?

Граф уронил замечание как бы походя, небрежно. Однако Мегрэ навострил уши: нечто особенное в интонации де Сен‑Фиакра подсказало ему, что сейчас‑то и начнется необычное.

Гости занялись закусками. На столе в беспорядке стояло штук двадцать бутылок красного и белого вина – бордоского и бургундского, – и каждый пил в свое удовольствие.

– Лишь одна деталь подкачала, – продолжал меж тем Морис де Сен‑Фиакр. – В романе Вальтера Скотта бедная старушенция, которая лежит теперь наверху, наверняка принялась бы истошно вопить.

На несколько мгновений все так и замерли, даже жевать перестали: по комнате пронесся словно порыв ледяного ветра.

– В самом деле, Готье, она там сейчас совсем одна?

Судорожно проглотив пищу, управляющий, запинаясь, отвечал:

– Она… Да… В комнате госпожи графини никого нет.

– Вот уж невесело там!

В это мгновение Мегрэ почувствовал, как кто‑то настойчиво толкает его ногой, но кто – непонятно. Стол был круглый, и каждый мог легко дотянуться до середины. Весь вечер комиссар пребывал в замешательстве – этот кто‑то постоянно толкал его ногой, причем все чаще и чаще.

– Она приняла сегодня много народу?

Всем сделалось неловко: граф говорил о покойной Матери, словно о живом человеке. А Метейе, как заметил комиссар, был настолько этим потрясен, что даже перестал есть и уставился в пространство. Под глазами У него вдруг обозначились темные круги.

– С ней попрощались почти все местные фермеры, – звучно и серьезно отозвался управляющий.

Стоило дворецкому заметить, что кто‑нибудь из гостей тянется к бутылке, как он тут же бесшумно возникал из темноты. Над столом появлялся черный рукав, торчащая из него рука в белой перчатке наливала вино в бокал и проделывала это так бесшумно, так ловко, что окончательно захмелевший адвокат раза три‑четыре повторил свой маневр, чтобы полюбоваться искусством дворецкого.

Он зачарованно следил за движениями этой руки, даже мимоходом не задевавшей его плеча, и в конце концов не мог сдержать восхищения.

– Потрясающе! Дворецкий, вы настоящий ас, и будь у меня собственный замок, я непременно взял бы вас на службу.

– Ба! Да ведь замок скоро пойдет с молотка, и совсем недорого.

На этот раз Мегрэ не сдержался и хмуро взглянул на Сен‑Фиакра, который по‑прежнему говорил небрежно, как бы мимоходом, но в то же время словно в каком‑то угаре. В его выходках было что‑то издевательское, язвительное. Может быть, у него стали сдавать нервы? Или он всегда шутит так мрачно?

– Цыплята в полутрауре, – объявил граф, словно заправский дворецкий, когда настоящий дворецкий принес цыплят с трюфелями. – И, безо всякого перехода, тем же беззаботно‑легким тоном добавил: – Убийца будет есть цыпленка в полутрауре, как и все остальные.

Руки дворецкого мелькали над столом. Послышался голос управляющего, с комическим огорчением запротестовавшего:

– Помилуйте, господин граф…

– Ну и что? Что в этом необычного? Убийца сидит среди нас, это несомненно. Пусть, однако, это не лишает вас аппетита, господин кюре. Покойница тоже лежит в доме, но это не мешает нам ужинать. Альбер, подлейте вина господину кюре.

Кто‑то вновь толкнул Мегрэ под столом. Комиссар уронил салфетку, наклонился – но было уже поздно.

Когда он выпрямился, граф, не отрываясь от еды, принялся разглагольствовать:

– Я давеча упомянул о Вальтере Скотте. Разумеется, в этой комнате особая атмосфера, но, главное, среди нас находится убийца. В сущности, это настоящие поминки, не так ли? Похороны состоятся завтра утром, и вполне возможно, что мы так и просидим здесь до самого утра. Следует отдать должное господину Метейе: он хотя бы позаботился заставить погребец прекрасным виски.

Мегрэ все прикидывал, сколько же выпил к этому времени молодой граф. Наверное, поменьше, чем адвокат, который возбужденно подхватил:

– Великолепным! Это уж точно. Как‑никак мой клиент происходит из семьи потомственных виноделов, и…

– Я и говорю… О чем бишь я говорил… Ах да! Альбер, налейте вина господину кюре.

– Так вот, я и говорю: раз убийца находится здесь, среди нас, то остальные оказываются как бы в роли судей. Вот этим наше сборище и напоминает сцену из романа Вальтера Скотта.

Обратите внимание, в действительности убийца ничем не рискует. Не правда ли, комиссар? Подложить в молитвенник какую‑то там бумажку – это еще не преступление.

Кстати, доктор, когда у матери был последний приступ?

Утерев губы, доктор хмуро обвел взглядом гостей и ворчливо ответил:

Три месяца назад, после вашей телеграммы из Берлина, когда вы сообщили, что лежите совсем больной в гостинице и что…

– Мне нужны деньги. Именно так.

– В тот раз я объявил, что стоит графине еще разок поволноваться, и последствия могут оказаться самыми пагубными.

– Так что… Погодите, а кто знал об этом? Разумеется, Жан Метейе. Само собой, я сам. И папаша Готье – он ведь почти член семьи. Наконец вы, доктор, и вы, господин кюре.

Граф залпом осушил бокал вина и, скривившись, проговорил:

– Иначе говоря, по логике вещей, почти каждого из нас можно считать потенциальным убийцей. Если это доставит вам удовольствие, господа… – Он словно нарочно подбирал самые неуместные, самые шокирующие выражения! – Если это доставит вам удовольствие, мы рассмотрим каждый конкретный случай. Начнем с господина кюре. Была ли ему какая‑либо корысть убивать мою мать? Как вы убедитесь сами, на этот вопрос не так легко дать ответ, как кажется. Денежные вопросы я оставляю в стороне…

Судорожно хватая воздух ртом, священник, казалось, порывался встать.

– Господину кюре не на что было надеяться. Но по натуре он мистик, апостол, почти святой. И вот у него есть странная прихожанка, на редкость скандального поведения. То она не выходит из церкви как самая истая христианка, то навлекает позор на весь Сен‑Фиакр.

Да нет же! Не делайте такого лица, Метейе. У нас здесь мальчишник. Считайте, что мы занимаемся теперь высокой психологией.

Вера господина кюре столь горяча, что вполне могла бы толкнуть его на некоторые крайности. Недаром в былые времена грешников сжигали на кострах, дабы очистить от греха. Мать пришла к заутрене. Причастилась. На нее снизошла благодать. Но не пройдет и часу, как она вновь погрязнет во грехе и навлечет на себя позор.

Однако если она умрет прямо здесь, на церковной скамье, в святости…

– Но… – начал было священник, у которого даже слезы навернулись на глаза. Стараясь справиться с волнением, он изо всех сил вцепился в спинку стула.

– Ну что вы, господин кюре. Мы ведь упражняемся в психологии. Я просто хочу вам доказать, что даже самых суровых аскетов можно заподозрить в способности к величайшим зверствам. Однако перейдем к доктору: тут дело посложнее. Бушардон отнюдь не святой. Но спасительным для него является тот факт, что его никак нельзя причислить к истинным ученым. Будь он исследователем, ему вполне можно было бы приписать этот трюк с газетной вырезкой, вложенной в молитвенник, хотя бы ради того, чтобы выяснить способность больного сердца сопротивляться недугу…

Позвякивание вилок о тарелки слышалось все реже и наконец совсем смолкло. На лицах гостей читались тревога, настороженность, растерянность. Лишь дворецкий бесшумно, с точностью метронома, наполнял бокалы.

– Что‑то вы помрачнели, господа. Мы с вами вполне разумные люди, неужели мы не можем попросту поговорить о некоторых вещах?

Альбер, подавайте следующую перемену. Итак, оставим доктора в покое, коли уж он не ученый и не исследователь. Заурядность оказалась для него спасительной.

Хмыкнув, граф повернулся к Готье‑старшему.

– Теперь ваш черед. Тут дело посложнее. Но мы по‑прежнему рассуждаем совершенно отвлеченно, не так ли? В вашем случае возможны два варианта. Представим себе, что вы – образцовый управляющий, честный, порядочный человек, посвятивший всю свою жизнь служению хозяевам, процветанию замка, где вы живете с колыбели. Положим, вы живете здесь отнюдь не с колыбели, но это неважно… В таком случае ваша позиция не совсем ясна. У Сен‑Фиакров лишь один‑единственный наследник мужского пола. И вот прямо из‑под носа этого наследника его достояние по кусочкам растаскивают. Графиня ведет себя безрассудно. Не пора ли спасти хотя бы то, что осталось?

Вы ведете себя столь же благородно, как заправский герой Вальтера Скотта, и это напоминает ситуацию с господином кюре.

Но есть и другая вероятность. Вы отнюдь не образцовый управляющий, с колыбели живущий при замке. Вы – мерзавец и уже много лет пользуетесь и злоупотребляете слабостью своих хозяев. Втихую скупаете все фермы, которые они вынуждены продавать. И заклады выкупаете тоже вы. Да не злитесь же, Готье.

Разве господин священник сердился? Но это не все.

Еще немного – и вы станете полноправным владельцем замка.

– Господин граф!

– Разве вы не знаете правил игры? Говорю вам, это игра! Если угодно, мы играем в полицейских. Представьте, что мы все, подобно вашему соседу по столу, служим в полиции. Итак, наступает момент, когда графиня вот‑вот дойдет до роковой черты и ей придется распродать последнее. А уж тогда непременно станет известно, что именно вы воспользовались ситуацией.

Так не лучше ли графине без лишнего шума умереть, тем паче что в таком случае ей не доведется познать нужду? – И, повернувшись к дворецкому, походившему на призрачную тень из царства теней, на демона с мертвенно‑белыми руками, граф распорядился: – Альбер, принесите батюшкин револьвер. Раз он все еще здесь…

Он налил вина себе и двум своим соседям, затем протянул бутылку комиссару.

– Пожалуйста, налейте всем вина по вашей стороне стола. Уф! Вот мы и сыграли полтура нашей игры. Однако следует подождать Альбера. Господин Метейе, вы ничего не пьете…

Ответом ему было сдавленное «спасибо».

– А вы, мэтр?

И тот с набитым ртом, чуть ли не давясь, ответил:

– Спасибо, спасибо! У меня есть все, что нужно. Ну знаете! Из вас мог бы получиться великолепный прокурор!

Посмеиваясь, он один уплетал ужин с прямо‑таки неприличным аппетитом, то и дело вливая в себя то бокал бургундского, то бокал бордоского и уже не ощущая разницы.

Часы на колокольне тоненько прозвонили десять.

Альбер протянул графу внушительных размеров револьвер, и Морис де Сен‑Фиакр проверил, заряжен ли он.

– Прекрасно! Я кладу его здесь, прямо посреди стола. Обратите внимание, господа: стол круглый, и револьвер находится на равном расстоянии от каждого.

Три случая мы уже рассмотрели. Теперь разберем три оставшихся. Но прежде позвольте мне сделать одно предсказание. Дабы не изменять традициям Вальтера Скотта, должен вам сообщить, что еще до полуночи убийца моей матери будет мертв.

Мегрэ пристально посмотрел на него через стол и заметил, что глаза графа горят лихорадочным огнем, словно он изрядно пьян. В ту же секунду комиссар почувствовал, что кто‑то опять толкает его ногой под столом.

– Итак, я продолжаю… Отведайте салату, господа…

Теперь перейдем к вашему соседу слева, комиссар, то есть к Эмилю Готье. Серьезный юноша, труженик, как говорят обычно при раздаче школьных наград, он выбился в люди благодаря собственному усердию и упорству.

Мог ли он совершить убийство?

Допустим, он работал на своего папашу, был с ним в сговоре.

Он каждый день ездит в Мулен. Лучше, чем кто‑либо Другой, разбирается в финансовых делах семьи. Для него проще простого повидаться с издателем или типографским рабочим.

Ладно. Перейдем ко второй гипотезе. Извините, Метейе, мне придется сказать, если это вам еще неизвестно, что у вас был соперник. Эмиль Готье, конечно, не красавец, что не помешало ему быть вашим предшественником на том месте, которое вы заняли с таким тактом.

Случилось все это несколько лет назад. Возможно, он таил некие надежды, а может быть, ему и впоследствии доводилось растрогать слишком нежное сердце моей матери?

Словом, он был ее официальным протеже и мог лелеять любые смелые надежды.

Потом появились вы. И взяли над ним верх.

А что, если убить графиню и в то же время обратить все подозрения на вас?

Мегрэ чувствовал себя до крайности неуютно. Все это выглядело омерзительно, кощунственно. Сен‑Фиакр говорил с неизменным пафосом. А каждый из гостей спрашивал себя, выдержит ли он до конца это безобразие. И вообще, что делать? Сидеть и молча все сносить или встать и уйти?

– Как видите, мы по уши увязли в поэзии. Обратите внимание, даже графиня, которая лежит сейчас там, наверху, имей она возможность заговорить, не могла бы сообщить нам разгадку этой тайны. Лишь убийце известны все подробности преступления. Ешьте, Эмиль Готье. Главное, не уподобляйтесь своему отцу он вот‑вот грохнется в обморок.

Альбер! В шкафу наверняка еще есть несколько бутылок вина. Ваше здоровье, молодой человек.

И граф, улыбаясь, повернулся к Метейе, а тот вскочил как ошпаренный:

– Сударь, мой адвокат…

– Да сядьте вы! Какого черта! И не старайтесь нас убедить, что в ваши лета вы не понимаете шуток.

Пока граф произносил эту тираду, Мегрэ не сводил с него глаз и отметил, что лоб его покрылся крупными каплями пота.

– Никто из нас не стремится выглядеть лучше, чем он есть на самом деле, не так ли? Хорошо. Как я вижу, вы начинаете соображать, что к чему. Прошу вас, отведайте фруктов. Это так полезно для пищеварения…

В комнате было невыносимо жарко, и Мегрэ на мгновение задумался, припоминая, кто же погасил электрические лампы? Ведь теперь горели лишь свечи на столе.

– Ваш случай настолько прост, что даже неинтересно. Вы играли на редкость скучную роль – такую долго не выдержишь. В конце концов, вас внесли в завещание. Но точно так же в любой момент могли вычеркнуть. Однако случись внезапная смерть – и все было бы кончено. Вы обретете свободу. И сможете насладиться плодами своего… своей жертвы… Могу поспорить: вы собирались жениться на какой‑нибудь девушке из ваших краев, которую давно держали на примете.

– Позвольте! – попытался вмешаться адвокат, но это выглядело настолько комично, что Мегрэ не мог сдержать улыбки.

– Заткнитесь! И пейте себе.

Голос Сен‑Фиакра звучал категорично. Несомненно, он был пьян. Он и говорил с тем красноречием пьяниц, в котором грубость соседствует с тонкостью и остроумием, а плавная и четкая речь то и дело сменяется несвязной скороговоркой.

– А теперь мой черед.

Граф подозвал Альбера.

– Слушайте, старина, поднимитесь‑ка наверх. Матери, наверное, не сладко там совсем одной.

Мегрэ заметил, как слуга вопросительно глянул на старого Готье, и тот глазами сделал ему знак повиноваться.

– Минуточку! Сначала подайте на стол бутылки. И виски тоже… Надеюсь, никто не стремится соблюдать этикет.

Граф поглядел на часы.

– Десять минут двенадцатого. Я так много говорю, господин кюре, что даже не слышал, как звонили церковные колокола.

Но тут, заметив, что дворецкий, расставляя на столе новую партию бутылок, слегка передвинул револьвер, граф на мгновение отвлекся:

– Осторожно, Альбер! Он должен лежать на равном расстоянии от каждого.

Морис де Сен‑Фиакр подождал, пока за слугой закроется дверь.

– Ну вот, – как бы подводя итог, заметил он. – Теперь мой черед. Я не сообщу вам ничего нового, если скажу, что оказался совершенно никчемным человеком. Разве что за исключением тех лет, пока был жив отец. Но когда он умер, мне было всего семнадцать.

К тому же у меня нет ни гроша. Это известно всем.

Газеты пишут об этом почти в открытую.

Необеспеченные чеки… Приходится регулярно обирать собственную мать… Я придумываю берлинскую историю с болезнью, чтобы вытянуть из нее несколько тысяч франков…

Обратите внимание, в своем роде это тот же фокус с газетной вырезкой, только чуть помягче.

Так как же обстоит дело? Деньги, которые должны достаться мне, расходуются на всяких подонков типа Метейе… Прошу прощения, старина… Мы по‑прежнему упражняемся в трансцендентной психологии.

А скоро и вовсе ничего не останется. И вот я звоню матери, когда очередной необеспеченный чек может обернуться для меня тюрьмой. Она отказывается платить. Это можно установить на основе свидетельских показаний.

В конце концов если и дальше так пойдет, то через несколько недель от отцовского наследства не останется ни гроша.

И здесь возможны два варианта, как в случае с Эмилем Готье. Во‑первых…

Ни разу за все годы службы комиссару не было настолько не по себе. Не говоря уже о том, что он впервые так отчетливо сознавал: ситуация вышла из‑под его контроля. Он просто не в силах с ней совладать. Порой ему казалось, что он уже начинает что‑то понимать. Но в следующую секунду очередная тирада де Сен‑Фиакра вновь сбивала его с толку.

А под столом кто‑то неустанно толкал его ногой.

– Поговорим лучше о чем‑нибудь другом, – осмелился предложить вдребезги пьяный адвокат.

– Господа… – начал было священник.

– Извините, вам придется потерпеть, по крайней мере, до полуночи. Так я говорил, что первая гипотеза…

Ну вот, вы сбили меня с мысли…

И, словно это могло прочистить ему мозги, граф налил себе полный стакан виски.

– Кому‑кому, а мне прекрасно известно, что мать – женщина весьма чувствительная. Вот я и вкладываю газетную вырезку в молитвенник, чтобы напугать ее и тем самым разжалобить. И собираюсь прямо на следующий день явиться за деньгами, полагая, что она станет гораздо сговорчивее.

Но есть и вторая гипотеза. Разве не могло у меня возникнуть желание убить ее?

Еще не все деньги де Сен‑Фиакров вылетели в трубу. Сколько‑то все же осталось. А при моем положении даже самая малая толика деньжат может оказаться спасительной.

Я смутно слышал, что Метейе включен в завещание.

Но ведь убийца не может наследовать от своей жертвы.

И разве не на него падут все подозрения? Ведь он частенько бывает в муленской типографии. К тому же он живет в замке и может в любой момент подложить вырезку в молитвенник.

Недаром я примчался в Мулен в субботу вечером, да еще прихватил с собой любовницу. Почему бы мне не подождать результатов демарша прямо на месте?

Он поднялся с бокалом в руках.

– Ваше здоровье, господа. Что‑то вы совсем помрачнели. Жаль! Жизнь моей бедной матери все эти годы тоже была беспросветно мрачной. Разве не так, господин кюре? Было бы только справедливо, если бы ее последняя ночь оказалась хоть чуточку веселей.

Он поглядел прямо в глаза комиссару:

– Ваше здоровье, господин Мегрэ.

Над кем он издевался? Над ним? Над собой? Надо всеми?

Мегрэ ощущал присутствие какой‑то неведомой силы, против которой бессмысленно бороться. Для некоторых людей в определенные минуты их жизни наступает звездный час, когда они как бы воспаряют и над остальными людьми, и над самими собой.

Так иные игроки в Монте‑Карло начинают вдруг бешено выигрывать, на что бы они ни ставили. Так речь, произнесенная никому дотоле не известным представителем парламентской оппозиции, подрывает доверие к правительству, сметая правящий кабинет. И оратор первым же изумляется содеянному: он‑то мечтал лишь об упоминании в «Журналь Офисьель».

Такой звездный час выпал теперь на долю Мориса де Сен‑Фиакра. В нем пробудилась некая сила, о существовании которой он даже не подозревал, и остальным оставалось лишь смириться.

Но как знать, возможно, его окрыляло всего‑навсего алкогольное опьянение?

– Однако, господа, раз у нас есть время до полуночи, вернемся к началу нашей беседы. Я объявил, что убийца моей матери находится среди нас. Доказал, что им мог оказаться любой из присутствующих, за исключением разве что комиссара и доктора, да и то я не вполне уверен…

Кроме того, я сказал, что убийца должен умереть.

Позвольте вновь рассмотреть несколько гипотез. Я знаю, что закон бессилен против убийцы. Но сам он понимает, что, по крайней мере, шестерым людям будет известно о его преступлении.

И вот перед нами вновь открывается несколько возможных вариантов.

Первое более романтично и вполне соответствует духу Вальтера Скотта.

Но мне приходится вновь делать небольшое отступление. В чем особенности данного преступления? Суть в том, что близкое окружение графини составляли пять человек. Пятеро мужчин, в той или иной мере заинтересованных в ее смерти. И вполне вероятно, каждый из них так или иначе прикидывал, каким способом можно было бы лишить ее жизни.

Но осмелился кто‑то один. Один из нас – убийца.

Так вот, я с легкостью могу представить себе, как этот человек пытается воспользоваться сегодняшним ужином, чтобы подложить бомбу и отправить к праотцам всю компанию разом. Он‑то все равно проиграл.

И Морис де Сен‑Фиакр с обезоруживающей улыбкой оглядел всех присутствующих.

– Разве это не увлекательно? Старинная столовая Древнего замка, свечи, заставленный бутылками стол. А потом, в полночь, – смерть. Заметьте, при таком повороте событий и скандала бы не было. Завтра сюда сбегутся люди, но они ровно ничего не поймут. Пойдут разговоры о роковом стечении обстоятельств или об очередном террористическом акте анархистов.

Адвокат заерзал, тревожно огляделся по сторонам, пытаясь хоть что‑то разглядеть в подступившем к столу сумраке.

– Позволю себе напомнить, что я как‑никак медик, – проворчал Бушардон. – И как врач настоятельно рекомендую всем присутствующим по чашке крепкого черного кофе.

– А я хочу напомнить, что в доме покойница, – медленно проговорил священник.

Граф чуть помедлил. И вновь Мегрэ почувствовал, как чья‑то нога толкает его под столом. Комиссар резко наклонился, но опять не успел ничего разглядеть.

– Я же просил вас потерпеть до полуночи. Мы рассмотрели лишь первую гипотезу. Но есть и вторая.

Убийца понимает, что его загнали в угол, он теряет голову от страха и пытается покончить с собой.

Но я не думаю, что он на это решится.

– Умоляю, давайте перейдем в курительную, – заскулил адвокат, поднимаясь. Чтобы удержаться на ногах, ему пришлось опереться на спинку стула.

– И наконец, существует третья гипотеза. Тот из нас, кому дорога честь семьи, приходит на помощь убийце.

Погодите! Это не так просто, как кажется на первый взгляд. Скандала следует избежать. Так почему бы не помочь виновному покончить счеты с жизнью?

Вот он, револьвер на равном расстоянии от каждого из нас. До полуночи остается десять минут. А в полночь, говорю вам еще раз, убийца будет мертв.

На этот раз граф произнес эти слова с такой интонацией, что все буквально остолбенели. У присутствующих захватило дух.

– Жертва лежит наверху, этажом выше. Сейчас с ней никого нет, кроме слуги. А убийца сидит среди нас.

Сен‑Фиакр залпом осушил свой бокал. Под столом кто‑то неустанно толкал Мегрэ ногой.

– Без шести минут двенадцать. Как по‑вашему, это вполне в духе Вальтера Скотта? Трепещите, господин убийца!

Он был пьян. И продолжал накачиваться виски.

– По меньшей мере, пять человек могли обобрать старую женщину, лишившуюся мужа, заботы и защиты.

Но осмелился лишь один. Так что; господа, либо бомба, либо револьвер. Или бомба – и мы все взлетим на воздух, или револьвер – он поразит лишь убийцу… Без четырех минут полночь.

И холодным тоном:

– Имейте в виду, никто ничего не знает.

Он схватил бутылку виски и по кругу наполнил бокалы, начав с Мегрэ и закончив Эмилем Готье.

Но себе он ничего не налил, наверное, и без того выпил достаточно. Одна свеча погасла. Остальные тоже догорали.

– Повторяю – в полночь. Сейчас без трех минут двенадцать.

Он парировал повадки аукциониста.

– Без трех минут полночь. Без двух минут… Убийца сейчас умрет… Читайте молитву, господин кюре… А вы, доктор, неужели не сообразили прихватить с собой медицинский саквояж? Без двух минут… Остается полторы минуты…

Кто‑то неустанно толкал Мегрэ ногой. Но теперь комиссар не решался наклоняться, боясь пропустить что‑либо из происходящего.

– Вы как хотите, а я ухожу, – вскочив со стула, вскричал адвокат.

Все взоры обратились на него. Адвокат застыл, вцепившись в спинку стула. От двери его отделяло лишь несколько шагов, но как знать, какие опасности подстерегают его на пути. Неожиданно он громко икнул.

И в ту же секунду раздался выстрел. Все остолбенели.

Погасла вторая свеча, и в тот же миг Морис де Сен‑Фиакр зашатался, откинулся на высокую спинку готического стула, накренился влево, дернулся вправо и наконец замер, уткнувшись головой в плечо священника.

Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства