Кабачок ньюфаундлендцев. Глава 10. События третьего дня

Когда Мегрэ около восьми утра вышел из своего номера, в голове у него была пустота, его тошнило, словно он слишком много выпил.

– Дело идет не так хорошо, как ты хотел бы? – поинтересовалась его жена.

Он пожал плечами: пока ничего не ясно. На террасе гостиницы, выходившей на море, он увидел Мари Леоннек. Девушка была не одна. За ее столиком сидел какой‑то мужчина. Она стремительно встала и с запинками проговорила, обращаясь к комиссару:

– Позвольте представить вам моего отца. Он только что приехал.

Дул свежий ветер. Небо заволокло облаками. Чайки летали над самой водой.

– Поверьте, я очень польщен, господин комиссар. Очень польщен и очень счастлив.

Мегрэ апатично посмотрел на него. Это был коротконогий человек, который казался бы не смешнее других, если бы не его огромный нос, вдвое или втрое больше нормального, к тому же пористый, как земляника. И когда он говорил, виден был только этот нос, все смотрели только на него. И что бы ни было сказано, любая патетика звучала чрезвычайно смешно.

– Закусите вместе с нами?

– Спасибо, я только что позавтракал.

– Ну, тогда рюмочку спиртного, чтобы согреться.

– Пожалуйста, не беспокойтесь.

Разве вежливо заставлять людей пить, даже если они не хотят?

Мегрэ рассматривал собеседника, рассматривал и его дочь, которая, если не считать носа, была похожа на отца. Глядя на нее, можно было хорошо представить себе, какой она станет лет через десять, когда исчезнет прелесть молодости.

– Я хочу идти прямо к цели, господин комиссар. Это мое правило. Для этого я провел всю ночь в дороге. Когда Жориссан пришел ко мне и сказал, что он будет сопровождать мою дочь, я дал согласие. Следовательно, меня нельзя упрекнуть в узости взглядов.

Мегрэ торопился в другое место, а тут еще этот напыщенный мещанин, который упивается своими разглагольствованиями!

– Однако отцовский долг велит мне выяснить, в чем тут дело, правда? Вот почему я прошу вас по чести и совести сказать мне, думаете ли вы, что молодой человек не виновен.

Мари Леоннек смотрела в сторону. Она, должно быть, неясно сознавала, что от вмешательства ее отца не будет никакого толку.

Когда она одна примчалась на помощь к жениху, это внушало к ней известное уважение. Во всяком случае, глядя на нее, можно было растрогаться. Вмешательство же отца меняло дело. Тут сразу запахло спорами, предшествовавшими ее отъезду, сплетнями соседей.

– Вы спрашиваете меня, убил ли он капитана Фаллю?

– Да. Вы должны понимать, как важно, чтобы…

Мегрэ с совершенно отсутствующим видом смотрел в пространство.

– Ну, так вот… – Он видел, что руки у девушки дрожат. – Он не убивал его. Вы извините? У меня срочное дело. Я, конечно, буду иметь удовольствие скоро увидеть вас.

Это было бегство. Комиссар даже опрокинул стул на террасе. Он догадывался, что его собеседники оторопели, но не обернулся, чтобы удостовериться в этом.

Выйдя на набережную, он пошел по тротуару в противоположную от «Океана» сторону, но все же заметил, что к траулеру стягиваются матросы. Не снимая с плеча сумок, они осматривались и знакомились с судном. С тележки сгружали мешки с картофелем. Комиссар заметил судовладельца в неизменных лакированных сапогах, с карандашом за ухом.

Из открытой двери «Кабачка ньюфаундлендцев» доносился сильный шум. Мегрэ неясно разглядел Малыша Луи, который разглагольствовал перед новенькими.

Комиссар не остановился. Он даже ускорил шаг, заметив, что хозяин поманил его. Пять минут спустя он уже звонил в двери больницы.

Дежурный врач оказался совсем молодым. Под его халатом виднелся костюм, сшитый по последней моде, изысканный галстук.

– Радист? Сегодня утром я как раз измерял ему температуру и пульс. Он чувствует себя как нельзя лучше.

– Он в полном сознании?

– По‑моему, да. Ничего мне не сказал, но все время следил за мной взглядом.

– С ним можно говорить о серьезных вещах? Врач неопределенно и равнодушно повел рукой.

– Почему бы и нет, поскольку операция была удачная и температура у него нормальная. Хотите пройти к нему?

Пьер Ле Кленш лежал один в маленькой, оклеенной моющимися обоями палате, где царила влажная жара. Он смотрел, как Мегрэ приближался к нему, и светлые глаза его были спокойны.

– Видите, все сделано как нельзя лучше. Через неделю он встанет на ноги. Правда, может быть, будет хромать, потому что сухожилие в бедре оказалось порванным. И ему придется быть осторожным. Оставить вас наедине?

Поразительно! Накануне сюда привезли бездыханное тело, окровавленное, грязное, и можно было поклясться, что в нем не оставалось даже искры жизни. А теперь Мегрэ видел белоснежную постель, лицо, правда, немного осунувшееся, немного бледное, но такое спокойное, какого он никогда не видел у Ле Кленша.

Может быть, поэтому Мегрэ колебался? Он ходил взад и вперед по палате, остановился у двойной рамы окна, откуда был виден порт и траулер, где суетились люди в красных свитерах.

– У вас хватит сил поговорить со мной? – внезапно проворчал Мегрэ, повернувшись к кровати. Ле Кленш слегка кивнул.

– Вы знаете, что официально я не имею отношения к делу? Мой друг Жориссан попросил доказать вашу невиновность. Я это сделал. Вы не убивали капитана Фаллю.

Комиссар глубоко вздохнул. Потом, чтобы поскорей со всем покончить, прямо перешел к своей теме:

– Скажите мне правду о событиях третьего дня рейса, то есть о гибели Жана Мари.

Мегрэ избегал смотреть в лицо раненому. Он набивал трубку, чтобы чем‑нибудь заняться, и, так как молчание длилось слишком долго, он негромко начал:

– Это было вечером. На палубе стояли только вы и капитан Фаллю. Вы были вместе с ним?

– Нет.

– Капитан прогуливался возле кормовой надстройки?

– Да. Я только что вышел из своей каюты. Он меня не видел. Я наблюдал за ним, так как чувствовал что‑то ненормальное в его поведении.

– Вы тогда еще не знали, что на борту есть женщина?

– Нет. Я думал, он потому так тщательно закрывает свою дверь, что держит у себя контрабандные товары.

Голос у Ле Кленша был усталый. Но он стал громче, когда радист произнес:

– Это самая ужасная вещь, какую мне приходилось видеть, господин комиссар. Кто его выдал? Скажите мне.

И он закрыл глаза, как закрыл их, когда собирался пустить себе пулю в живот, выстрелив из кармана.

– Никто. Капитан, должно быть, прогуливался в нервном состоянии, не проходившем у него со времени отплытия. Но кто‑то ведь оставался у штурвала?

– Рулевой. Он не мог видеть нас: было темно.

– И тут явился юнга…

Ле Кленш прервал его и приподнялся, ухватившись руками за шнур, подвешенный к потолку, чтобы ему легче было двигаться.

– Где Мари?

– В гостинице. Приехал ее отец.

– Чтобы увезти ее. Да, это хорошо. Надо, чтобы он ее увез. И главное, пусть она не приходит сюда.

Он разгорячился. Голос его стал глуше, говорил он отрывисто. Чувствовалось, что у него поднимается температура. Глаза его заблестели.

– Не знаю, с кем вы уже говорили. Но теперь я должен сказать все. – Он волновался, и так сильно, что можно было принять его слова за бред. – Это неслыханно! Вы не знали мальчишку. Худой как щепка, и при этом одет в куртку, скроенную из старой штормовки отца. В первый день он боялся, плакал. Потом… Как бы это сказать? Стал мстить, делал всякие глупости. Это понятно в его возрасте, правда? Вы знаете, что значит «дрянной мальчишка»? Таким он и был: два раза я заставал его, когда он читал письма, которые я писал своей невесте. И он нахально заявлял мне: «Это твоей шлюхе?» В тот вечер… Я думаю, что капитан расхаживал взад и вперед, потому что слишком нервничал и не мог заснуть. Море довольно сильно волновалось. Время от времени волны перекатывались через борт и обливали железо палубы. Но все‑таки это был не шторм. Я находился от них метрах в десяти. Расслышал только несколько слов, но видел их фигуры. Мальчишка наскакивал на него, как петух, смеялся. А капитан втянул шею в воротник куртки, засунул руки в карманы. Жан Мари говорил со мной о «моей шлюхе». Наверное, он так же шутил и с Фаллю. Голос у него был пронзительный. Я помню, что расслышал такие слова: «А если я скажу всем, что…»

Я эту фразу понял только потом. Он разузнал, что капитан прячет у себя в каюте женщину. И был очень этим горд. Он хорохорился. Он был злой, сам того не сознавая.

И тогда случилось вот что: капитан размахнулся, чтобы дать ему пощечину. Мальчишка, очень верткий, увернулся от удара, крикнул что‑то – наверное, снова пригрозил рассказать…

А рука Фаллю ударилась о ванты. Он, наверное, сильно ушибся. Гнев душил его. Басня о льве и комаре… Он забыл всякое чувство собственного достоинства. Погнался за мальчишкой. А тот вначале убегал, смеялся, а потом пришел в панику.

Кто бы случайно ни появился на палубе, всякий мог услышать, разом узнать все. Фаллю обезумел от страха. Я видел, как он схватил Жана Мари за плечи, но вместо того чтобы держать его, толкнул вперед.

Вот и все. Бывают такие роковые случайности. Голова его ударилась о кабестан. Я услышал пугающий звук, глухой удар. Череп…

Ле Кленш провел руками по лицу. Он был смертельно бледен, по лбу его струился пот.

– В эту минуту волна хлынула на палубу, так что капитан склонился над совершенно мокрым телом. В тот же миг он увидел меня. Я, конечно, забыл спрятаться. Я сделал несколько шагов вперед. Успел еще увидеть, как тело мальчишки скорчилось, потом застыло – движение, которого я никогда не забуду. Убит! И как глупо! А мы смотрели, не понимая, не в силах принять то ужасное, что совершилось.

Никто ничего не видел и не слышал. Фаллю не смел дотронуться до мальчишки. Я ощупал ему грудь, руки, треснувшую голову. Крови не было. Раны тоже. У него просто раскололся череп.

Мы оставались там, быть может, минут пятнадцать, не зная, что делать, понурые, с оледеневшими лицами, и брызги порой хлестали нас по лицу.

Капитан стал другим человеком. Казалось, он надломился. Наконец он заговорил ровным, бесстрастным голосом:

– Экипаж не должен узнать правду. Иначе дисциплине конец.

И он в моем присутствии поднял мальчишку. Надо было сделать только одно движение. Послушайте, я помню, как он большим пальцем начертил ему крест на лбу. Тело, унесенное морем, два раза ударилось о судно. Мы оба все еще стояли в темноте. Не смели смотреть друг на друга. Не смели говорить.

Мегрэ раскурил трубку и крепко сжал черенок зубами.

Вошла медсестра. Оба они посмотрели на нее такими отсутствующими глазами, что она смутилась и пролепетала:

– Нужно смерить температуру.

– Сейчас!

И когда дверь за сестрой закрылась, комиссар спросил:

– Тогда‑то он и заговорил с вами о своей любовнице?

– С того момента он никогда уже не был прежним. В сущности, он, вероятно, не сошел с ума, но что‑то с ним было не то. Сначала он тронул меня за плечо. И прошептал: «Все из‑за женщины, молодой человек!» Меня лихорадило. Мне было холодно. Я не мог удержаться и не смотреть на море, в ту сторону, куда унесло тело. Вам говорили, как выглядел капитан? Маленький, сухой, с энергичным лицом. И говорил он короткими, рублеными фразами: «Вот. Пятьдесят пять лет… Скоро на пенсию… Солидная репутация… Кое‑какие сбережения… Кончено… Все погибло… Из‑за мальчишки, который… Верней, из‑за девки…»

И так вот ночью глухим, яростным голосом он обрывками рассказал мне все. Женщина из Гавра. Женщина, которая, должно быть, немного стоила. Но он уже не мог без нее обойтись. Взял ее с собой. И в ту же минуту у него появилось ощущение, что ее присутствие станет причиной трагедии. Она была здесь. Она спала.

Радист не находил себе места от волнения.

– Не помню, что он мне еще рассказывал. У него была потребность говорить о ней.

– Капитан не имеет права устраивать скандал, из‑за которого может потерять авторитет.

– Мне и сейчас слышатся эти слова. Я впервые был в плавании, и теперь море казалось мне чудовищем, которое поглотит всех нас. Фаллю приводил мне примеры. В таком‑то году один капитан взял с собой любовницу. Из‑за этого на борту начались такие драки, что трое матросов не вернулись из рейса.

Дул ветер. Волны одна за другой обдавали нас брызгами. Иногда волна лизала нам ноги, скользившие по жирному металлу палубы.

Капитан не сошел с ума, нет. Но это был уже не прежний Фаллю.

– Только бы закончить рейс, – твердил он, – а там увидим.

Я не понимал, что он имел в виду. Вот такой, фанатически преданный долгу, он казался мне одновременно и достойным уважения, и странным.

– Не надо, чтобы знали матросы. Капитан всегда должен быть прав.

Нервы мои были болезненно напряжены. Я не мог ни о чем думать. Мысли путались у меня в голове, и в конце концов это превратилось в какой‑то кошмар, который я переживал наяву. Я без конца писал письма невесте, но я был разлучен с ней на три месяца. Мне не знакомы были такие волнения… И когда он говорил мне: ее тело, я краснел, сам не зная почему.

– Больше никто на борту, кроме вас двоих, не знал правды о гибели Жана Мари? – медленно спросил Мегрэ.

– Никто.

– И по традиции капитан прочел заупокойную молитву?

– На рассвете. Погода была туманная. Траулер скользил в ледяной мгле…

– Матросы ничего не сказали?

– Бросали косые взгляды, шептались. Но Фаллю был решительнее, чем когда‑либо, говорил очень резко. Он не допускал никаких реплик. Сердился, если кто‑нибудь, как ему казалось, не так на него посмотрел. Испытующе глядел на матросов, словно стремился угадать, не зародилось ли у них подозрение.

– А вы?

Ле Кленш не ответил. Он протянул руку, взял стакан воды, стоявший на ночном с голике, и жадно выпил его.

– Вы кружили вокруг капитанской каюты: хотели видеть ту женщину, которая до такой степени выбила Фаллю из колеи? Это было на следующую ночь?

– Да. Я на мгновение встретился с ней. Потом заметил, что ключ от радиорубки подходит к его каюте. Капитан был на вахте. Я вошел к нему в каюту…

– Вы стали ее любовником? Лицо радиста помрачнело.

– Клянусь, вам этого не понять. Вокруг царила такая атмосфера, которая не имеет ничего общего с повседневной реальностью. Этот мальчишка… И церемония накануне… И все‑таки, когда я думал о ней, передо мной возникал все тот же образ женщины, не похожей на других, женщины, которая сумела настолько изменить мужчину, сделать его не похожим на самого себя. Она лежала полуобнаженная…

Ле Кленш густо покраснел и отвернулся.

– Долго вы оставались в каюте?

– Может быть, часа два. Уже не помню. Когда я вышел, в ушах у меня шумело. Капитан стоял за дверью. Он ничего мне не сказал. Просто смотрел, как я вышел. Я чуть не бросился перед ним на колени, чуть не закричал, что это не моя вина, чуть не попросил у него прощения. Но у него было ледяное выражение лица. Я ушел. Вернулся в радиорубку. Я боялся. С этой минуты я всегда носил в кармане заряженный револьвер, потому что был уверен: Фаллю собирается убить меня.

Но он больше никогда не сказал мне ни слова, кроме служебных распоряжений. Да и то большей частью пересылал их мне в письменной форме. Я хотел бы получше объяснить вам все, но я не способен на это. Каждый день становилось все труднее и хуже. У меня было такое впечатление, что о происшедшем все знают. Главный механик тоже бродил вокруг каюты капитана. А тот сидел там взаперти целыми часами.

Матросы смотрели на нас вопросительно, тревожно. Они угадывали: что‑то стряслось. Сто раз я слышал, как они говорят о дурном глазе. И у меня было только одно желание…

– Естественно! – проворчал Мегрэ. Наступило молчание. Ле Кленш смотрел на комиссара глазами полными упрека.

– Десять дней подряд погода была плохая. Я болел, но думал только о ней. Она… Не могу вам сказать, как мне было больно. Да! Вожделение, от которого мутит, от которого плачешь и бесишься. Она называла меня своим большим мальчишкой. Совсем особенным, немного хриплым голосом. И я перестал писать Мари. Я предавался мечтам: убежать с этой женщиной, как только мы прибудем в Фекан…

– А капитан?

– Он становился все холоднее, все резче. Может быть, все‑таки в его поведении была доля безумия не знаю. Однажды он отдал приказ начать лов, а все старые матросы утверждали, что в этих широтах никогда не видели рыбы. Он не допускал возражений. Боялся меня. Может быть, знал, что я вооружен? У него тоже было оружие. Когда мы встречались, он подносил руку к карману. Я сотню раз пробовал снова увидеть Адель. Но он всегда был в каюте. Глаза у него провалились, лицо осунулось. И этот запах трески… Люди, солившие в трюме, неприятности – одна за другой.

Главный механик тоже держался начеку. Словом, никто не говорил естественно, свободно. Все мы трое походили на помешанных. Бывали ночи, когда я согласился бы убить человека, лишь бы добраться до нее. Понимаете? Ночи, когда я грыз зубами платок и повторял, подделываясь под ее голос:

– Мой большой мальчишка! Дурачок!

И все это тянулось без конца. Дни сменяли ночи, наставали новые.

А вокруг только серая вода, холодный туман, чешуя и потроха трески. Отвратительный вкус рассола в горле.

Я думаю, если бы я мог побыть с ней еще один раз, я выздоровел бы. Но это было невозможно. Фаллю всегда был там, и глаза его все больше проваливались. И эта беспрерывная качка, жизнь без горизонта. Потом мы увидели скалы.

Можете вы себе представить, что это продолжалось три месяца? Ну так вот, вместо того чтобы вылечиться, я заболел еще больше. Только теперь я отдаю себе отчет в том, что это была болезнь. Я ненавидел капитана, меня ужасал этот уже старый человек, который держал взаперти Адель. Я боялся вернуться в порт, боялся потерять ее навсегда.

В конце концов он стал казаться мне каким‑то демоном, злым духом, который один наслаждается этой женщиной.

Когда мы подходили к порту, корабль маневрировал неудачно. Матросы с облегчением спрыгнули на землю, бросились в кабаки. Я хорошо знал, что капитан ждет ночного безлюдья, чтобы вывести Адель. Я пошел в свою комнату к Леону. Там у меня были старые письма, фотографии моей невесты, и я сжег их.

Я вышел. Я вожделел Адели. Повторяю: вожделел. Разве она не говорила, что по возвращении Фаллю женится на ней?

По дороге на судно я столкнулся с одним человеком… – Ле Кленш тяжело упал на подушку, лицо его сморщилось, словно от невыносимой боли, и он прохрипел: – Да ведь вы теперь сами знаете.

– Да, с отцом Жана Мари. Траулер был у пирса. На борту оставались только капитан и Адель. Он должен был вывести ее. Тогда…

– Замолчите!

– Тогда вы сказали человеку, который пришел посмотреть на корабль, где погиб его сын, что мальчишка убит. Верно? И пошли вслед за ним. Вы спрятались за вагон, когда он подошел к капитану…

– Замолчите!

– Преступление совершилось у вас на глазах.

– Умоляю вас!

– Вы присутствовали при этом. Поднялись на борт. Выпустили женщину…

– Я уже перестал желать ее.

Снаружи раздался громкий рев сирены. Дрожащими губами Ле Кленш произнес:

– «Океан».

– Да. Отходит во время прилива.

Они замолчали. До них доносились все звуки, раздававшиеся в больнице. Слышно было, как осторожно толкают каталки к операционной.

– Я уже перестал желать ее! – отрывисто повторил радист.

– Слишком поздно.

Снова молчание. Потом раздался голос Ле Кленша:

– И все‑таки теперь я так хотел бы… – Он не смел произнести слово, которое вертелось у него на языке.

– Жить?

И Ле Кленш заговорил:

– Выходит, не понимаете? Я сам не понимаю. Все это происходило не здесь, а где‑то в другом мире. Когда я вернулся сюда, я все понял. Послушайте. Там была эта черная каюта. Мы бродили вокруг нее. И ничего другого не существовало. Я хотел слышать, как она повторит еще раз «мой большой мальчишка». Не могу даже рассказать, как все произошло. Я открыл дверь. Она ушла. Там на набережной был человек в желтых ботинках, который ждал ее, и они бросились друг другу в объятия. Я проснулся – это самое подходящее слово. И с этих пор не хотел умереть. Но вот пришла Мари Леоннек вместе с вами. И Адель с этим мужчиной… Но что вы хотите от меня услышать? Уже слишком поздно, не так ли? Меня отпустили. Я пошел на траулер, взял револьвер. Мари ждала меня на набережной… Она не знала. Кто способен понять все это? Я выстрелил. Мне понадобилось немало минут, чтобы решиться. Из‑за Мари Леоннек, которая была здесь.

Он зарыдал. И закричал во весь голос:

– Теперь мне все равно придется умереть. А я не хочу умирать. Боюсь умирать…

Тело его билось в судорогах. Мегрэ позвал сестру, и она усмирила его жестами, точными от долгой профессиональной привычки.

Траулер вторично издал свой душераздирающий рев, и женщины, провожавшие его, столпились на молу.

Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства