Шлюз номер один. Глава 7

Из глубины кладбища еще доносилось неторопливое монотонное шарканье, а голова траурной процессии уже подошла к воротам. Под ногами плотной, то и дело останавливающейся толпы тяжело хрустел гравий.

Эмиль Дюкро, в черном костюме и белоснежной рубашке, стоял, прислонясь к воротам кладбища, скомканным платком утирая потное лицо и пожимая руки всем, кто с поклоном к нему подходил. Трудно сказать, о чем он думал. Во всяком случае, глаза у него были сухие, и он так и не перестал делать вид, будто эти похороны не имеют к нему никакого отношения. У его худощавого корректного зятя глаза покраснели. Лиц женщин под траурными вуалями видно не было.

Сотни речников, чисто вымытых, причесанных, в синей форме, с фуражками в руках, по одному отдавали поклон, неловко, запинаясь, бормотали слова соболезнования, потом отходили и небольшими группками отправлялись на поиски кафе. У всех по лицам тек пот, тела под плотными двубортными пиджаками совсем взмокли.

Мегрэ стоял на тротуаре возле лотка цветочницы, смотрел на провожающих и решал, уйти ему или еще подождать. Неподалеку остановилось такси, из него вылез один из его инспекторов, поискал начальника глазами.

– Сюда, Люкас.

– Сегодня утром в половине девятого старик Гассен купил револьвер – у оружейника на площади Бастилии.

Гассен был тут же, среди провожающих, метрах в пятидесяти от семейства Дюкро. Он продвигался вперед вместе с людским потоком, молча, терпеливо, мрачно глядя в пространство.

Гассен привлек внимание Мегрэ еще раньше: комиссар впервые видел старика при полном параде, с подстриженной бородой, в свежей рубашке и новом костюме. Уж не кончился ли срок его пьяного обета? Во всяком случае, он казался куда спокойнее, держался с достоинством, больше не цедил слова сквозь зубы, и это даже вызывало некоторую тревогу.

– Это точно?

– Совершенно точно. Он попросил в лавке объяснить, как с ним обращаться.

– Подожди, пока он отойдет подальше, а потом незаметно задержи и доставь ко мне – я буду в местном комиссариате.

Мегрэ быстро перешел на другую сторону и остановился метрах в трех от Дюкро, очень его этим удивив.

Мимо все еще шли провожавшие, Мегрэ поймал взгляд приближавшегося Гассена, но старик не выказал ни удивления, ни досады. Встал в хвост, потоптался позади других. Наконец, молча протянул, морщинистую руку и пожал руку хозяина.

И все. Он ушел. Мегрэ внимательно следил за его поведением, но так и не понял, пьян старик или нет: чрезмерное опьянение делает иногда человека неестественно хладнокровным.

Инспектор поджидал Гассена на первом же углу.

Мегрэ сделал ему знак, и оба они удалились – один впереди, другой сзади.

«Пройди до улицы Сантья, до того дома, что напротив почты, и купи метров сто шнура для занавесок…» – распорядилась утром по телефону г‑жа Мегрэ.

Шарантон наводнили толпы принаряженных речников; они заполнили все бистро на набережной от канала до Отейя. Интересно, как повел себя старый Гассен, когда Люкас задержал его? Мегрэ в задумчивости шел по улице, как вдруг его окликнули:

– Комиссар!

В двух шагах от него стоял Дюкро. Выходит, он опять бросил погруженную в траур семью, поскорее отделался от соболезнующих и поспешил за Мегрэ.

– Что там еще за фокусы с Гассеном?

– То есть?

– Я своими глазами видел, как вы показали на него инспектору. Хотите его арестовать?

– Он уже арестован.

– Почему?

Мегрэ чуть задумался – стоит ли говорить.

– Утром он купил револьвер.

Судовладелец промолчал, только зрачки у него сузились, взгляд стал жестким.

– Это, по всей вероятности, для вас, – продолжал комиссар.

– Все может быть, – буркнул Дюкро и сунул руку в карман. Достал браунинг. С вызовом засмеялся: – Меня тоже арестуете?

– Не стоит труда. Вас пришлось бы тут же отпустить.

– А Гассена?

– Гассена тоже придется.

Они стояли в солнечном пятне на краю тротуара какой‑то узкой улочки; вокруг сновали хозяйки – было время покупок; Мегрэ вдруг стало смешно: во всей этой возне с двумя типами, которые свободно разгуливали по Парижу с оружием в кармане, он как бы играет роль Господа Бога.

– Гассен никогда меня не убьет, – заверил его Дюкро.

– Почему?

– Потому!

И, переменив тон, добавил:

– Не хотите ли завтра пообедать у меня на даче в Самуа?

– Посмотрим. Во всяком случае, спасибо.

Дюкро ушел со своим пистолетом и пристежным воротничком, натиравшим ему шею. Мегрэ очень устал.

Вдруг он вспомнил, что обещал позвонить жене, приедет ли он на воскресенье, но все‑таки сначала отправился в местный комиссариат – там, по крайней мере, прохладно. Комиссар ушел завтракать, но его помощник охотно сообщил Мегрэ новости.

– Ваш задержанный в камере. Вот все, что было у него в карманах.

Вещи лежали на развернутом листе газеты: дешевый револьвер, пенковая трубка, красный резиновый кисет с табаком, носовой платок с синей каемкой и затрепанный порыжевший бумажник. Мегрэ повертел его в руках.

Бумажник был почти пуст. В боковом отделении лежали документы на «Золотое руно» и путевой лист с подписями смотрителей шлюзов. В других – немного денег и две фотографии, женщины и мужчины.

Фото женщины было по меньшей мере двадцатилетней давности; в свое время снимок плохо закрепили, и он сильно поблек, но и сейчас на нем можно было различить худощавое молодое лицо. Женщина слегка улыбалась, и улыбка ее напоминала улыбку Алины.

Это была жена Гассена, которой хрупкое здоровье придавало болезненную томность, почему обитатели грубого мира речников, естественно, видели в ней существо деликатное. Спавший с ней Дюкро – тоже. Где они встречались? На борту «Золотого руна», пока Гассен надирался в кабаках? Или в низкопробных меблерашках?

На втором фото был Жан Дюкро, тот самый, кого только что похоронили. Обычный любительский снимок: парень в белых брюках на палубе баржи. На обороте его рукой написано: «Моему маленькому другу Алине, которая когда‑нибудь сумеет это прочесть, от ее большого друга Жана».

И вот он мертв! Повесился!

– Такие, значит, дела, – заключил Мегрэ.

– Нашли что‑нибудь?

Только мертвецов, – бросил Мегрэ и открыл дверь камеры.

– Ну как, папаша Гассен?

Сидевший на скамье старик встал; башмаки без шнурков чуть не свалились у него с ног, пристежной воротничок без галстука был расстегнут. Мегрэ хмуро посмотрел на него и позвал помощника.

– Кто это распорядился?

– Но вы же знаете, так обычно делается…

– Верните ему шнурки и галстук.

Несчастный старик чувствовал себя глубоко оскорбленным и униженным.

– Садитесь, Гассен. Вот все ваши вещи, кроме револьвера, разумеется. Исполнили свой обет? В голове прояснилось?

Комиссар сел напротив и уперся локтями в колени, а старик, согнувшись пополам, стал вдевать в ботинки шнурки.

– Заметьте, я вам ни в чем не мешал. Дал возможность ходить куда вздумается и пить мертвую. Ну, да ладно! Сейчас вы оденетесь. Вы меня слушаете?

Гассен поднял голову, и Мегрэ понял, что наклонился он, скорее всего, просто чтобы скрыть шутовскую ухмылку.

– Почему вы хотели убить Дюкро?

Ухмылка исчезла. Лицо старого речника, изрезанное морщинами, дышало безмятежным покоем.

– Я еще никого не убил.

Это были его первые слова, дошедшие до слуха Мегрэ: раньше в присутствии комиссара старик всегда молчал. Сейчас он говорил не спеша, глухо, по всей вероятности, своим обычным голосом.

– Знаю. Но ведь вы собираетесь его убить?

– Может, кого и порешу.

– Дюкро?

– Может, его, может, кого другого.

Было видно, что он не пьян, но выпить все же успел или еще сохранял в крови остатки недавних возлияний.

В последние дни он был неестественно озлоблен, сейчас слишком уж спокоен.

– Для чего вы купили оружие?

– А для чего вы торчите в Шарантоне?

– Не вижу, какая тут связь.

– А то!

Мегрэ на мгновение замолчал. Умопомрачительная краткость ответа произвела на него сильное впечатление; старик добавил:

– Да к тому же вас‑то все это не касается. Старик подобрал второй шнурок, снова согнулся пополам и начал шнуровать другой башмак. Мегрэ приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни одного слова из речи старика – звуки так и вязли в его спутанной бороде. Может, он просто морочил Мегрэ голову? А может, это был обычный монолог пьяницы?

– Лет десять назад в Шалоне владелец «Баклана» прибежал к одному доктору. Звали его Луи. Не доктора, а хозяина «Баклана». Он с ума сходил от радости и нетерпения: его жена должна была родить!

Стены камеры то и дело подрагивали – мимо проходили трамваи; в соседней лавке звонил колокольчик, хлопала дверь.

– Ребенка‑то ждали, почитай, лет восемь. Луи отдал бы за него все, что успел скопить. И вот он, значит, нашел доктора, такого низенького, чернявого, очкастого – я его знавал. Луи сказал, что боится, как бы роды не начались где‑нибудь в деревне, у черта на рогах, и потому решил ждать в Шалоне сколько будет нужно.

Гассен выпрямился – от сидения внаклонку кровь прилила у него к голове.

– Прошла неделя. Доктор приходил каждый вечер.

Наконец часов в пять дня у жены начались схватки. Луи места себе не находил. Слонялся то по палубе, то по набережной. Потом прямо‑таки повис на дверном звонке доктора и чуть не силой привез того на баржу. Доктор клялся, что все идет нормально, лучше некуда, и что‑де достаточно предупредить его в последнюю минуту.

Гассен говорил монотонно, словно читал молитву.

– Вы не знаете это место? У меня‑то этот дом так и стоит перед глазами – большой, новый, окна огромные.

В тот вечер в окнах горел яркий свет – у доктора были гости. Сам‑то он был красивый, усы подвитые, весь духами пропах! Два раза он пришел, только позвали: несло от него бургундским, потом ликерами. Пробубнил:

– Прекрасно, прекрасно… – и скорей домой.

Жена Луи заходилась криком, сам он совсем обезумел, рыдал до слез – до смерти перепугался. Старуха с соседней баржи божилась, что роды идут неладно.

В полночь Луи снова побежал к врачу. Там ему сказали, что, мол, доктор сейчас придет.

В половине первого опять туда. Дом аж дрожит от музыки.

А жена Луи кричит уже так, что прохожие на набережной останавливаются.

Наконец гости разошлись, и доктор явился – не то чтобы совсем пьяный, но и не больно в себе. Снял пиджак, засучил рукава. Посмотрел роженицу, взял щипцы.

Возился, возился… Потом говорит:

– Придется раздробить ребенку головку!

– Нет, нет, только не это! – кричит Луи.

– Хотите, чтоб я спас мать?

Доктор на глазах засыпал, ничего не мог с собой поделать, язык у него заплетался. Через час жена Луи больше не кричала и не двигалась.

Гассен посмотрел Мегрэ в глаза и закончил:

– Луи его убил.

– Врача?

– Всадил ему пулю в голову, потом еще одну в живот.

Потом убил себя. Судно через три месяца продали с торгов.

Старик замолчал, разглядывая угол топчана.

Почему он так усмехается? Уж лучше был бы мертвецки пьян и обозлен, как все эти дни.

– А что мне теперь будет? – равнодушно, без тени заинтересованности спросил Гассен.

– Обещаете не дурить?

– А что вы называете «дурить»?

– Дюкро всегда был вам другом, так ведь?

– Мы из одной деревни. Плавали вместе.

– Он к вам очень привязан.

Последняя фраза прозвучала неуклюже.

– Все может быть.

– Скажите, Гассен, на кого у вас зуб? Давайте говорить по‑мужски.

– А у вас?

– Не понимаю.

– Я спрашиваю, кого вы выслеживаете? Вы что‑то ищете? И что же вы нашли?

Вот так неожиданность! Там, где Мегрэ видел только пропойцу, оказался человек, который, напившись у себя в углу, проводил личное расследование! Ведь именно это хотел сказать Гассен.

– Я еще не нашел ничего определенного.

– Я тоже.

Но он‑то вот‑вот докопается до истины! Об этом ясно говорил его тяжелый, холодный взгляд. Все правильно.

Шнурки и галстук ему действительно надо было вернуть.

Ни этот убогий участок, ни вообще полиция больше не имели значения. Остались только два человека, сидящих друг против друга.

– Вы ведь не причастны к покушению на Дюкро?

– Никоим образом.

– И к самоубийству Жана Дюкро. Вам незачем было и вешать Бебера.

Речник со вздохом встал на ноги, и Мегрэ поразился, до чего же он маленький и старый.

– Расскажите мне все, что вы знаете, Гассен. Ваш шалонский приятель никого не оставил. А у вас есть дочь.

Мегрэ тут же пожалел о сказанном. Старик бросил на него такой страшно испытующий взгляд, что комиссар почувствовал: надо солгать, во что бы то ни стало солгать.

– Ваша дочка поправится.

– Может, и поправится.

Казалось, старика это не задевает. Да, дело‑то не в этом, черт возьми. Мегрэ это знал. Просто он затронул то, чего не хотел касаться. Но Гассен ни о чем не спрашивал. Он только молча смотрел, и это было невыносимо.

– До сих пор вам хорошо жилось на барже…

– Знаете, почему я всегда хожу по одному маршруту? Потому что я так плавал, когда женился.

Тело у него было сухое, жилистое, кожа на лице изрезана мелкими темными морщинками.

– Скажите, Гассен, вы знаете, кто совершил нападение на Дюкро?

– Нет еще.

– А почему его сын взял вину на себя?

– Может, и знаю.

– А почему убили Бебера?

– Нет.

Он говорил вполне искренне, сомневаться в этом не приходилось.

– Меня посадят?

– Задерживать вас дольше за незаконное ношение оружия я не могу. Я только прошу вас: успокойтесь, наберитесь терпения, подождите, пока я закончу расследование.

Маленькие, светлые глазки снова смотрели на комиссара с вызовом.

– Я же не тот врач из Шалона, – добавил Мегрэ.

Гассен усмехнулся. Мегрэ встал; допрос, который, строго говоря, и допросом‑то не был, очень его утомил.

– Сейчас я прикажу вас отпустить.

Ничего другого ему не оставалось. А снаружи стояла небывалая весна, весна без облаков, без капли дождя, без ливней. Земля вокруг каштанов затвердела и стала совсем белой. Городские поливалки с утра до вечера кропили мягкий, как в разгар лета, асфальт.

По Сене, по Марне, по самому каналу между судами сновали крашеные или покрытые лаком лодки; на солнце светлыми пятнами мелькали голые руки гребцов.

Повсюду на тротуары были вынесены столики; из бистро тянуло свежим пивом. На берегу оставалось еще немного речников. Изнемогая от жары в тугих крахмальных воротничках, они переходили из бистро в бистро, и лица их становились все красней и красней.

Через час в кафе на набережной Мегрэ узнал, что Гассен не вернулся на баржу, а снял комнатку у Катрин.

Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства