Петерс Латыш. Глава 5. Пьяный русский

Есть вещи, которыми не принято хвастаться, о которых если и говорят, то с улыбкой, и тем не менее они требуют определенного героизма.

Мегрэ не выспался. С половины шестого до восьми утра трясся в поезде, где гуляли сквозняки.

Уже в Ла Бресте он вымок. Теперь при каждом шаге его ботинки выплевывали грязную воду, котелок потерял форму, а на пальто и пиджаке не оставалось и сухой нитки.

Дождь вперемешку с ветром хлестал наотмашь. Улочка, вернее, просто идущая под уклон тропинка между садовыми оградами, была пустынна. По середине ее катился поток воды.

Некоторое время Мегрэ стоял неподвижно. Даже трубка в кармане и та промокла. Найти рядом с виллой укромное местечко было невозможно. Оставалось одно: поплотнее прижаться к ограде и ждать.

Редкие прохожие, заметив его, оборачивались. Может быть, ему придется простоять вот так не один час. Он ничем не мог доказать, что в доме находится мужчина. Да если и находится, зачем ему выходить?

Тем не менее Мегрэ, угрюмо набивая промокшую трубку, все плотнее прижимался к своему ненадежному укрытию.

Офицеру уголовной полиции здесь нечего делать; работа для начинающих, не больше; в возрасте тридцати двух – тридцати пяти лет он сотни раз выполнял такие задания.

Зажечь спичку оказалось чертовски трудно, спичечный коробок превратился в форменную тряпку. И кто знает, продолжал бы он тут стоять, не зажгись чудом спичка.

Со своего места комиссар видел только низкую ограду дома и калитку, выкрашенную зеленой краской. Ноги его путались в каких‑то колючках. В шею дуло.

Фекан был где‑то внизу, но города видно не было. До комиссара долетал только гул моря, изредка раздавался рев сирены, шум проезжающего автомобиля.

Он простоял на своем наблюдательном посту, наверное, с полчаса, когда заметил женщину, с виду похожую на кухарку, – она шла вверх по тропе, нагруженная тяжелой корзиной с провизией. Мегрэ она увидела, лишь поравнявшись с ним. Его громадная фигура, неподвижно застывшая у стены на продуваемой ветром улочке, настолько испугала ее, что она бросилась бежать.

По всей видимости, она работала на одной из вилл наверху. Через несколько минут из‑за поворота вышел мужчина, посмотрел на Мегрэ издали, потом к нему подошла женщина, и они вместе вернулись к себе.

Положение становилось смешным. Мегрэ знал, что у него не больше десяти шансов из ста на успех этого длительного ожидания.

Тем не менее он не двинулся с места, и все из‑за какого‑то подсознательного упрямства, которое и предчувствием‑то нельзя было назвать.

Скорее это была собственная теория – он никогда не пытался ее развить, но она существовала, невысказанная, у него в голове: он называл ее для себя «теорией трещины».

Каждый преступник, каждый злоумышленник – все же человек. А кроме того – и это главное, – игрок, противник, которого полиция старается найти и с которым, как правило, ведет борьбу.

Совершено убийство или какое‑нибудь преступление.

Следствие начинается на основе более или менее объективных данных. Это задача с одним или множеством неизвестных – ее‑то и должен решить разум.

Мегрэ действовал, как все. Как все, он использовал те необычные методы, которые были переданы в распоряжение полиции бертильонами, рейсами, локарами и постепенно стали настоящей наукой.

Но комиссар подстерегал, искал, ждал именно трещину.

Иначе говоря, тот момент, когда за игроком встает человек.

В «Мажестике» он имел дело с игроком.

Здесь, он это предчувствовал, все обстояло по‑другому.

Мирная, благоустроенная вилла выпадала из той атмосферы, в которой вел свою игру Петерс Латыш. Эта женщина, дети, которых Мегрэ видел и чьи голоса слышал, – все это принадлежало другой жизни, входило в другую нравственную систему.

Вот поэтому он и стоял одиноко на липком ветру, борясь с собственным отвратительным настроением, потому что больше всего на свете любил чугунную печку у себя в кабинете, где ждали его на столе кружки с пенистым пивом.

Когда Мегрэ решил занять свой наблюдательный пост на этой улочке, было половина одиннадцатого. В половине первого он услышал в саду скрип гравия под чьими‑то ногами, увидел, как быстрым и точным движением была распахнута калитка и метрах в десяти от комиссара появился мужчина.

Скрыться было некуда. Поэтому комиссар неподвижно или скорее равнодушно застыл на месте, широко расставив ноги, облепленные промокшими брюками.

Мужчина, вышедший из калитки, поднял воротник дешевого макинтоша с поясом. На голове у него была старая кепка.

В таком виде он казался почти молодым. Засунув руки в карманы, вобрав голову в плечи и поеживаясь от резкой смены температуры, он начал спускаться по тропинке.

Пройти ему предстояло в каком‑нибудь метре от комиссара. Именно в этот момент он замедлил шаг, вытащил из кармана папиросы и закурил.

Казалось, он делает это нарочно, чтобы полицейский мог внимательнее рассмотреть его лицо при свете зажженной спички.

Мегрэ пропустил мужчину вперед, затем, нахмурившись, двинулся следом. Трубка потухла. Весь его вид выражал недовольство и в то же время нетерпеливое желание понять.

Дело в том, что мужчина в макинтоше был похож на Латыша и все‑таки им не был. Роста он был такого же – приблизительно метр шестьдесят восемь. Да и лет ему можно было дать столько же, хотя в таком виде, как сегодня, он выглядел скорее двадцатишестилетним парнем, чем человеком, которому перевалило за тридцать.

Имелись все основания считать его оригиналом того словесного портрета, который Мегрэ знал наизусть и который в отпечатанном виде лежал у него в кармане.

И все‑таки это был другой человек! Выражение глаз, например, было более неопределенным, тоскливым. Они были светло‑серые, как будто промытые дождем.

Маленьких светлых усиков, подстриженных щеточкой, тоже не оказалось. Но дело было не в этом.

Мегрэ поразило другое. В его манере держаться не было и намека на выправку офицера торгового флота. Такой человек не мог жить на этой вилле, вести размеренный буржуазный образ жизни, воплощением которого был этот дом.

Стоптанная, старая обувь. А так как мужчина поддернул брюки, чтобы не запачкаться в грязи, комиссар увидел простые серые застиранные носки с грубой штопкой.

Макинтош был заляпан грязными пятнами. Весь облик этого человека подходил к типу людей, которых Мегрэ хорошо знал, – типу европейского бродяги, зачастую выходца из Восточной Европы. Они ютятся в самых скверных меблированных комнатах Парижа, случается, ночуют и на вокзалах, редко появляются в провинции, ездят в третьем классе или зайцем, на подножке вагона и в товарных поездах.

Все это подтвердилось уже через несколько минут. В Фекане нет трущоб в прямом смысле этого слова. Однако там, где кончается порт, есть несколько грязных бистро, куда чаще заглядывают грузчики, чем рыбаки.

В десяти метрах от этих заведений находилось чистое, светлое, приличное кафе. Так вот, туда мужчина в макинтоше и не подумал заглянуть, а самым непринужденным образом вошел в самое грязное бистро и с видом, не оставляющим никаких сомнений, облокотился о стойку, обитую цинковым железом.

Так запросто в подобные заведения входят только завсегдатаи. Даже если бы Мегрэ вздумалось передразнить его, из этого бы ничего не получилось.

Мегрэ вошел следом. Мужчина заказал некое подобие абсента и молча застыл, уставившись в пространство и не обращая никакого внимания на стоявшего рядом комиссара.

Под расстегнутой одеждой виднелось сомнительной чистоты белье.

Переодеться таким образом невозможно. Рубашка, воротничок которой дошел до состояния веревки, не менялась неделями. В ней спали Бог весть где! В бистро было жарко.

А снаружи по‑прежнему лил дождь.

Костюм на мужчине был не лишен элегантности, но носил на себе отпечаток все того же грязного бродяжничества.

– По второй!

Стакан был пуст. Хозяин наполнил его снова, подал заказанную Мегрэ стопку водки.

– Значит, опять в наших краях?

Мужчина не ответил, залпом, как и первый, выпил второй аперитив, отодвинул от себя пустой стакан и знаком велел хозяину налить еще.

– Есть будете? У меня сегодня маринованная селедка.

Мегрэ стал продвигаться к маленькой печке, подставляя исходящему от нее теплу спину, пальто на которой блестело, как поверхность мокрого зонтика. Хозяина не смутило молчание посетителя. Он бросил быстрый взгляд на комиссара и продолжал, обращаясь к мужчине в макинтоше:

– Кстати, у меня на прошлой неделе был ваш земляк.

Русский из Архангельска. Он пришел на шведском трехмачтовике, который укрылся в порту, чтобы переждать бурю. И клянусь, парню было не до пьянки! Работа у них была просто адова. Паруса – в клочья, две сломанные реи, ну и все остальное…

Посетитель, принявшийся уже за четвертый стакан, старательно потягивал абсент.

По мере того как посетитель справлялся с очередной порцией, хозяин подливал снова, всякий раз заговорщицки поглядывая на Мегрэ.

– А капитан Сванн так и не появлялся с тех пор, как я вас видел в последний раз…

Мегрэ вздрогнул. Мужчина в макинтоше, проглотив содержимое пятого стакана, нетвердой походкой приблизился к печке, задел комиссара, протянул руки к огню.

– Давайте‑ка все‑таки вашу селедку, – решил он.

Говорил он с сильным акцентом – русским, как решил комиссар.

Теперь они стояли рядом, можно сказать, лицом к лицу.

Мужчина несколько раз провел рукой по лбу, взгляд его еще больше помутнел.

– Где мой стакан? – нетерпеливо осведомился он.

Стакан пришлось всунуть ему в руку. Поднеся его к губам, мужчина уставился на Мегрэ, и гримаса отвращения пробежала по его лицу.

Ошибиться было невозможно: он смотрел на Мегрэ именно с отвращением. И, словно желая подчеркнуть свое отношение к комиссару, посетитель бросил стакан об пол, уцепился за спинку стула и что‑то пробурчал на незнакомом языке.

Хозяин, испытывавший некоторое беспокойство, как бы невзначай очутился рядом с Мегрэ и, считая, вероятно, что говорит шепотом, произнес так, что каждое слово его отчетливо долетело до слуха русского:

– Не обращайте внимания, он всегда такой.

Русский пьяно и неопределенно хмыкнул. Рухнув на стул, обхватив голову руками, он застыл и сидел так до тех пор, пока ему не подсунули под нос тарелку с маринованной селедкой.

Хозяин потряс его за плечо.

– Поешьте! Вам станет лучше.

Пьяный захохотал. Смех его походил скорее на скорбный кашель. Он обернулся, ища Мегрэ глазами, и, нахально разглядывая комиссара, смахнул тарелку на пол.

– Выпить!

Хозяин воздел руки к небу и проворчал, словно извиняясь. – Ох уж эти русские!

И покрутил пальцем у лба.

Мегрэ сдвинул котелок на затылок. От одежды его шел сизый пар. Он все еще не мог допить второй стакан.

– Подайте и мне селедку! – проговорил комиссар.

Когда он принялся за селедку с куском хлеба, русский поднялся на непослушных ногах, осмотрелся, словно искал, что бы еще предпринять, оглядел Мегрэ и снова хмыкнул.

Затем, привалившись к стойке, схватил первый попавшийся стакан, вытащил из бака с холодной водой какую‑то бутылку.

Не глядя, что наливает, он сам наполнил стакан и выпил, прищелкнув языком.

Потом извлек из кармана стофранковую бумажку.

– Этого хватит, каналья? – заорал он на все бистро.

Он подбросил купюру в воздух. Хозяину пришлось вылавливать ее из раковины.

Русский тряс неподдающуюся ручку двери. Хозяину вздумалось прийти на помощь клиенту, тот отпихнул его локтем, и чуть не завязалась драка.

В конце концов силуэт его макинтоша растворился в пелене дождя и тумана: мужчина двинулся вдоль набережной по направлению к вокзалу.

– Ну и тип! – со вздохом заключил хозяин специально для расплачивавшегося у стойки Мегрэ.

– И часто он к вам заходит?

– Время от времени. Однажды провел тут всю ночь, как раз там, где вы сидели. Одно слово русский! Это мне сказали русские моряки, которые встретили его здесь, в Фекане…

Человек он вроде бы образованный. Обратили внимание на его руки?

– Вы не находите, что он похож на капитана Сванна?

– А, вы его знаете… Конечно! Не до такой степени, чтобы их можно было спутать, однако… Я долго думал, что они братья.

Фигура в бежевом макинтоше исчезла за поворотом.

Мегрэ прибавил шагу.

Он догнал русского на вокзале, когда тот входил в зал ожидания для пассажиров третьего класса, где тяжело опустился на скамейку, снова обхватив голову руками.

Еще через час они уже сидели в одном купе в компании со скототорговцем из Ивето, который принялся рассказывать Мегрэ всякие забавные истории на нормандском наречии, время от времени пихая его локтем, чтобы обратить внимание на соседа.

Русский без конца сползал с сиденья, потом кое‑как устроился и заснул, уронив голову на грудь и распространяя вокруг себя запах алкоголя; лицо его было мертвенно‑бледно, рот полуоткрыт.

Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства