Шлюз номер один. Глава 8

Наступило воскресенье. Такое, каким оно бывает только в воспоминаниях детства: нарядное, свежее, с сияющим голубым небом и синей‑синей водой, в которой тихо покачиваются удлиненные отражения домов. Даже красные и зеленые кузова такси казались ярче, чем в обычные дни, а пустые гулкие улицы веселым эхом отзывались на малейший звук.

Мегрэ велел шоферу остановиться, не доезжая до Шарантонского шлюза, и Люкас, который вел наблюдение за Гассеном, вышел из бистро ему навстречу.

– Все в порядке. Вечером пил с хозяйкой, но из дома не выходил. Сейчас, скорее всего, спит.

Палубы судов были так же пусты, как улицы. Лишь на одной небольшой барже парнишка, сидя у штурвала, натягивал на ноги праздничные носки. Кивнув на «Золотое руно», Люкас продолжал:

– Вечером полоумная все беспокоилась, то и дело выскакивала из люка, а раз даже добежала до того вон бистро на углу. Речники ее увидели и пошли искать старика, но он не пожелал вернуться на баржу… После похорон и всего прочего между ними что‑то встало. До полуночи на судах толпился народ, все смотрели сюда. Да, вот еще что: у Катрин снова танцевали.

Музыку было слышно аж со шлюза. А речники так и оставались при параде. Одним словом, полоумная, похоже, в конце концов уснула; зато сегодня утром, едва рассвело, она уже бродила босиком туда‑сюда, как кошка, когда у нее отберут котят. Сколько людей перебудила: часа два назад вы бы во всех люках увидели пары в одних рубашках. Но никто ей так и не сказал, где старик. Думаю, так оно и лучше. Потом какая‑то женщина отвела ее на «Золотое руно», они и сейчас там – завтракают вдвоем. Глядите! Вон из камбузной трубы повалил дым.

Теперь дымило большинстве судов, разнося вокруг аромат горячего кофе.

– Продолжай наблюдение, – распорядился Мегрэ.

Он не сел снова в такси, а вошел в танцзал, дверь которого была открыта. Хозяйка обрызгивала водой дощатую площадку, готовясь ее подмести.

– Он наверху? – спросил комиссар.

– Кажется, встал: я слышала шаги.

Мегрэ поднялся на несколько ступенек и прислушался. Там и вправду кто‑то ходил. Потом открылась дверь, высунулся Гассен с намыленным лицом, посмотрел, пожал плечами и вернулся к себе.

Большой, с двумя флигелями и обширным двором, загородный дом Дюкро в Самуа был отделен от Сены бечевником.

Когда подъехало такси, Дюкро уже ждал у ворот. Он был в своем обычном синем костюме речника, на голове – новая фуражка.

– Отошлите машину, домой вас отвезут на моей.

Он подождал, пока комиссар расплатится, почему‑то собственноручно запер калитку, сунул ключ в карман и окликнул шофера, который в глубине дома мыл из шланга серую машину.

– Эдгар! Никого не впускай, а если увидишь, что кто‑то шляется около дома, сразу меня предупреди.

Потом пристально посмотрел на Мегрэ и спросил:

– Где он?

– Одевается.

– А как Алина? С ней все в порядке?

– Она его искала. Сейчас у нее там соседка.

– Хотите перекусить? Обед будет не раньше часа.

– Спасибо, нет.

– Стаканчик?

– Нет, сейчас не надо.

Дюкро остался стоять во дворе. Оглядел дом и, указав концом трости на одно из окон, заметил:

– Моя старуха еще не оделась. А молодые – слышите? – уже ругаются.

И в самом деле, из открытых окон комнаты на втором этаже доносились довольно громкие голоса.

– Огород у нас за домом, там еще остались старые конюшни. Дом слева принадлежит одному крупному издателю, а справа живут какие‑то англичане.

Все пространство между Сеной и лесом Фонтенбло занимали дачи и виллы. С соседнего участка, примыкавшего прямо к саду Дюкро, доносился глухой стук теннисных мячей. На краю лужайки в качалке отдыхала старая дама в белом.

– Вы в самом деле не хотите выпить?

Дюкро казался не в своей тарелке, словно не знал, что ему делать с гостем. Он был небрит, веки устало опущены.

– Вот так‑то! Здесь мы проводим воскресные дни, – он сказал это так, словно вздохнул. – Представляете, что за жизнь!

Вокруг все было спокойно; резкими пятнами чередовались свет и тень; сквозь листву вьющихся роз белели стены, землю покрывали ровные крупинки гравия. За оградой неторопливо текла Сена, ее поверхность бороздили лодки. По бечевнику разъезжали верховые.

Показывая гостю усадьбу, Дюкро повел его в огород.

По грядке салата бродил павлин. Дюкро, ворча, кивнул на него:

– Фантазия дочери. Думает, это самый шик. Хотела завести еще лебедей, да у нас нет воды.

Внезапно, посмотрев Мегрэ в глаза, он спросил:

– Ну, так как, остаетесь при своем мнении?

Вопрос был неслучаен. Дюкро давно, во всяком случае, еще накануне обмозговал его и теперь не мог думать ни о чем другом. Оттого‑то он и был мрачен – вопрос имел для него первостепенное значение.

Мегрэ посасывал трубку, провожая взглядом кольца дыма, уходившие вверх и таявшие в прозрачном воздухе.

– Я расстаюсь с полицией в среду.

– Знаю.

Они отлично понимали друг друга, только виду не показывали. Не случайно же Дюкро сам запер калитку и тем более не случайно прогуливался с Мегрэ по усадьбе.

– Вам этого недостаточно? – спросил комиссар так тихо, так отстраненно, что можно было усомниться, сказал ли он что‑нибудь вообще.

Вдруг Дюкро остановился и принялся старательно рыхлить маленькими граблями землю вокруг смородиновых кустов. Когда он поднял голову, выражение лица его разительно изменилось: в одно мгновение с него слетела маска, а перед комиссаром предстал совсем другой человек – не на шутку встревоженный, растерянный. Но этим дело и ограничилось. Лицо опять застыло, губы покривились в злой усмешке. На гостя он больше не смотрел только оглядывал все вокруг: небо, окна большого белого дома, грядки.

– Ко мне ведь придут? – спросил он и наконец взглянул Мегрэ в лицо. Взгляд рассказал обо всем, что творилось у него в душе, – об отчаянных усилиях казаться беспечным, о неуверенности в себе и даже о чем‑то вроде желания припугнуть.

Встретившись глазами с Мегрэ, он отвернулся и после секундного молчания предложил:

– Давайте сменим тему. Не пойти ли нам все же пропустить по стаканчику? Хотите знать, что меня удивляет? То, что ваше расследование никак не коснулось ни моего зятька Дешарма, ни моей любовницы, ни…

– По‑моему, вы хотели сменить тему?

Но Дюкро, с напускной бравадой тронув комиссара за плечо, продолжал:

– Минутку! Давайте играть в открытую. Итак, кого вы подозреваете?

– Подозреваю в чем?

Оба ухмыльнулись. Со стороны могло показаться, что они обмениваются безобидными шутками.

– Во всем.

– А если в каждом отдельном случае повинны разные люди?

Дюкро нахмурился: такой ответ его никак не устраивал. Он толкнул кухонную дверь; его жена, еще в халате, наставляла замарашку прислугу. При виде мужчин, заставших ее непричесанной, она разволновалась и, прикрывая рукой пучок на затылке, рассыпалась в жалких, торопливых извинениях.

– Хватит! – ворчливо перебил ее муж. – Комиссару плевать на это! Мели, принесите из подвала бутылку… чего бы? Шампанского? Не хотите? Ладно, тогда идемте в гостиную, там ждут аперитивы.

Он грубо захлопнул дверь, а в гостиной принялся перебирать бутылки, стоявшие на подоконнике.

– Перно? Горячевки? Ну вот, теперь видели? А дочь ее и того хуже. Если б не траур, она бы появилась в розовых или зеленых шелках с парадной улыбочкой и слащавым видом.

Дюкро налил два стакана и подтолкнул к Мегрэ кресло.

– Мне‑то чихать, что соседи смеются над нами, особенно когда мы обедаем на террасе. Сегодня тоже будем обедать там.

Взгляд его медленно переходил с предмета на предмет. Гостиная была обставлена богато, не обошлось, разумеется, и без огромного рояля.

– Ваше здоровье!.. Когда я решил купить первый буксир, мне, конечно, нужны были льготные условия оплаты. У меня набралось двенадцать переводных векселей, банк был готов их учесть, но при условии, что я представлю поручительство. Я – к тестю. А он, понимаете ли, отказал – мол, не имеете права пускать по миру семью. А кто теперь содержит его старуху? Все я.

Чувствовалось – застарелая злость так глубоко сидит в нем, что ему вроде бы и сказать о ней больше уже нечего. В поисках новой темы он придвинул ящик с сигарами.

– Хотите? Если предпочитаете трубку, не стесняйтесь.

А сам нервно теребил подвернувшуюся под руку вышитую салфетку.

– Подумать только, на что они гробят время! А этот тупоумный офицеришка все решает шахматные задачи – знаете, какие печатают на последней странице журналов.

Дюкро о чем‑то задумался, а Мегрэ, уже начавший его понимать, усмехнулся: он по глазам видел, что тот думает совсем не о том, что говорит.

Его глаза! Они исподтишка следили за комиссаром.

Пытались его оценить. Не переставая, вопрошали, верным ли было их первое впечатление. А еще выискивали его слабые стороны.

– Что сталось с вашей любовницей?

– Я велел ей съехать, а куда она делась – не знаю.

За это она появилась на похоронах в глубоком трауре.

Это с ее‑то рожей, размалеванной, как у престарелой шлюхи!

Было видно, что он по‑настоящему мучается. Все, включая даже предметы, как вот эта салфетка, которую он без конца теребил, раздражало его, вызывало отвращение.

– У «Максима» она всегда была куда как хороша и очень весела. Совсем не такая, как моя жена и ей подобные. Я снял для нее квартиру, а она тут же растолстела, стала сама себе шить и готовить – что простая привратница.

Мегрэ уже давно разобрался, в чем суть этой трагикомедии, отравлявшей Дюкро жизнь. Когда‑то он начал с нуля, теперь греб деньги лопатой. Вел дела с крупными буржуа, узнал кое‑что об их образе жизни.

А домашние за ним не поспели. У его жены, владелицы престижной дачи в Самуа, остались привычки и замашки той поры, когда ей приходилось стирать белье на палубе баржи, а из дочки выросла всего лишь карикатурная мещанка.

Все это Дюкро переживал как личное оскорбление; он прекрасно видел, что, несмотря на большой белый дом, шофера, садовника, соседи не принимают его всерьез. И с завистью наблюдал за ними на их лужайках и террасах. Выходил из себя от злости и в знак протеста харкал на землю, совал руки в карманы и во всю глотку ругался.

Теперь, услышав на лестнице шаги, он со вздохом объявил:

– Вот и остальные.

В гостиную торжественно вошли его дочь и зять, оба в черном, тщательно причесанные, и поклонились со скорбной сдержанностью людей, которых постигло большое горе.

– Очень приятно, сударь. Отец часто говорил о вас и…

– Ладно, ладно. Лучше чего‑нибудь выпейте.

В их присутствии злость разобрала Дюкро еще больше. Стоя у окна, он смотрел на ограду, темневшую на фоне Сены.

Зять – невыразительный блондин – держался учтиво и смиренно.

– Глоток портвейна? – предложил он жене.

– А вы что пили, господин комиссар?

Тут Дюкро, все еще стоявший у окна, нетерпеливо забарабанил пальцами по стеклу, видимо прикидывая, что бы такое сказать понеприятнее. Во всяком случае, внезапно обернувшись, он бросил:

– Комиссар интересовался вами. Он знает о ваших долгах, и мне пришлось сказать, что моя смерть могла бы все уладить. А смерть Жана еще и удвоила ваши ожидания.

– Папа!.. – вскрикнула дочь и поднесла к глазам платок с траурной каймой.

– «Папа»!.. – передразнил Дюкро. – В чем дело?

Я, что ли, залезал в долги? Может, это я желаю жить на юге?

Родственники давно привыкли к подобным выходкам, и Дешарм был во всеоружии: губы его тут же тронула еле заметная печальная улыбка, словно он считал такие разговоры не более чем шуткой или проявлением мимолетного дурного настроения. У офицера были красивые белые руки с длинными пальцами; он постоянно их поглаживал, играя с платиновым обручальным кольцом.

– Я говорил вам, что они ждут ребенка?

Берта Дешарм спрятала лицо. Сцена была тягостная. Дюкро это прекрасно понимал и нарочно делал все, чтобы усугубить неловкость. Через двор к крыльцу прошел шофер; Дюкро распахнул окно и окликнул его:

– В чем дело?

– Вы мне велели…

– Да, да. Так что же?

Сбитый с толку шофер кивнул на человека, сидевшего на траве по ту сторону ограды и достававшего из кармана кусок хлеба.

– Идиот!

Окно захлопнулось. На террасе служанка в белом фартуке накрывала на стол под красным тентом.

– Неужели ты знаешь только одно – что на обед?

Дочь тотчас воспользовалась возможностью уйти, а Дешарм сделал вид, будто просматривает на рояле ноты.

– Вы играете? – поинтересовался Мегрэ.

Ответил за зятя Дюкро:

– Он? В жизни не играл. В этом доме вообще никто не играет. Рояль здесь только для шику, да и все остальное тоже.

И хотя в комнате было прохладно, на лбу у него выступил пот.

Соседи слева все еще играли в теннис, и в то время, когда семейство Дюкро обедало на террасе, ливрейный слуга вынес им на корт прохладительные напитки. Красный тент не полностью защищал сидящих за столом от солнца, и под мышками черного шелкового платья Берты Дешарм проступили мокрые полукружия.

Дюкро был взвинчен до предела. Следить за его вымученными репликами и движениями стало попросту утомительно.

Когда подали рыбу, он потребовал, чтобы ему показали блюдо, понюхал, ткнул пальцем и рявкнул:

– Уберите!

– Но, Эмиль…

– Уберите! – повторил он.

Из кухни жена его вернулась с красными глазами. А он, повернувшись к Мегрэ, с усилием выдавил:

– Значит, со среды вы выходите в отставку. С вечера или с утра?

– В полночь.

Дюкро, помолчав, обратился к зятю:

– Знаешь, сколько я ему предложил за работу у меня? Сто пятьдесят тысяч. А если захочет, получит и все двести.

Разговаривая, он не спускал глаз с прохожих за оградой. Он был до смерти напуган. И Мегрэ, который один только понимал, что происходит, испытывал куда больше неловкости, чем остальные: человек, старающийся преодолеть страх, являет собой зрелище поистине трагичное, однако в чем‑то неприятное и даже смешное.

За кофе Дюкро снова завелся.

– Поглядите‑ка, – сказал он, жестом обводя сидевших за столом, – вот это и называется семьей.

Семья – это, прежде всего, человек, который тащит на горбу весь груз, тащил всегда и будет тащить, пока не сдохнет. Потом остальные – куча бездельников, вцепившихся в него мертвой хваткой…

– Опять за свое? – заметила дочь, вставая.

– Правильно делаешь. Пойди пройдись. Может, это твое последнее счастливое воскресенье.

Она вздрогнула. Муж ее, вытиравший салфеткой губы, поднял голову. А г‑жа Дюкро, похоже, ничего не расслышала.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего! Ровным счетом ничего. Продолжайте готовиться к переезду на юг.

Зять, видимо совершенно лишенный чувства ситуации, доверительно сообщил:

– Мы тут с Бертой еще раз прикинули и решили, что юг – это все‑таки далековато. Если найдем что‑нибудь подходящее на Луаре…

– Вот‑вот! Значит, вам осталось всего ничего, только попросить комиссара подыскать что‑нибудь поблизости от него, и он вмиг все устроит – исключительно ради удовольствия иметь таких соседей!

– Вы живете на Луаре? – поспешил обратиться к комиссару Дешарм.

– Возможно, будет жить.

Мегрэ медленно повернул голову. Он больше не улыбался. В груди у него что‑то болезненно сжалось, и от этого дрогнули губы. В течение нескольких дней он бродил в отвратительных потемках неопределенности, и вот теперь все вдруг изменилось от одного магического словечка «возможно».

Дюкро выдержал его взгляд с такой же серьезностью: он тоже сознавал всю важность момента.

– А на каком берегу ваше имение?

Но слова зятя привлекли не больше внимания, чем жужжание назойливой мухи. Дыхание Дюкро выровнялось, ноздри расширились, и просветлевшее лицо озарилось возбуждением битвы.

Комиссар и судовладелец повернулись друг к другу.

Оба были достаточно осторожны, ни один не спешил нанести первый удар.

Теперь Мегрэ тоже вздохнул с облегчением и принялся набивать трубку. До чего же приятно погрузить пальцы в табак!

– Лично мне нравится район Кона или Жьена…

На кирпично‑красном теннисном корте мелькали белые платья девочек, со стуком прыгали мячи. Урча, как наевшийся кот, в гладкую поверхность Сены вгрызалась маленькая моторка.

Г‑жа Дюкро позвонила в колокольчик, чтобы позвать служанку, но двое мужчин больше никого не видели и не слышали – они наконец нашли друг друга.

– Можешь идти к жене. Она наверняка у себя и ревет в три ручья.

– Вы думаете? Я полагаю, что это все нервы из‑за Деликатного положения…

– Ступай, кретин! – рыкнул Дюкро, и зять, извинившись, ушел.

– А ты чего названиваешь?

– Розали забыла подать ликеры.

– Пусть это тебя не волнует. Когда нам захочется ликеров, мы сами их найдем. Верно, Мегрэ?

Он не сказал «комиссар», он сказал «Мегрэ». Встал, вытер салфеткой губы, выгнулся и огляделся вокруг.

– Что скажете?

– О чем?

– Обо всем. Обо всем этом. Какая погода! Когда я сам водил баржу, мы с Гассеном, бывало, перекусывали где‑нибудь на откосе, потом давали лошадям час‑другой отдохнуть, и сами тоже дрыхли – уткнемся носом в траву и спим себе, а по головам у нас скачут кузнечики.

Глаза Дюкро постоянно меняли выражение. Взгляд сперва туманился, весело лаская пейзаж, потом вдруг сразу делался ясным, острым, жестким – совсем другим, не имеющим ничего общего с первоначальным.

– Вы после еды гуляете для пищеварения?

Дюкро направился к калитке и отпер ее. Но прежде чем выйти на бечевник, сунул руку в задний карман, демонстративно вытащил браунинг и проверил обойму.

Все это было проделано по‑детски театрально, но впечатление производило, Мегрэ и бровью не повел, сделав вид, что ничего не заметил. Из окон комнаты наверху доносились голоса, один – совершенно взбешенный.

– Ну, что я говорил? Опять скандал.

Он неторопливо, слегка наклонясь вперед, как любой гуляющий в воскресенье, шел рядом с Мегрэ. А в кармане у него лежал пистолет. Перед шлюзом Дюкро ненадолго остановился посмотреть, как из бесчисленных щелей в воротах бегут струйки воды, как семья шлюзовщика обедает за столом у порога дома.

– Какое у нас сегодня число?

– Тринадцатое апреля.

Дюкро с подозрением посмотрел на Мегрэ.

– Тринадцатое? А, да, да.

И они пошли дальше.

Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства