Дело Сен-Фиакра. Глава 2. Молитвенник

– Вы тоже сюда? – спросил врач, едва покойницу уложили на кровать. – Не поможете ли? Одному мне ее не раздеть.

– Сейчас разыщем горничную, – отозвался Мегрэ.

И действительно, Жан поднялся наверх и вскоре привел женщину лет тридцати, которая, едва переступив порог спальни, принялась испуганно озираться.

– Убирайтесь! – рявкнул Мегрэ слугам, которые только того и ждали.

Внимательно оглядев Жана с головы до ног, он за рукав потянул его к амбразуре окна.

– Какие у вас отношения с сыном графини?

– Но… Я…

Юноша выглядел на редкость тщедушным, и полосатая пижама сомнительной свежести отнюдь не прибавляла ему импозантности. Он старательно отводил глаза.

При этом руки его ни секунды не оставались в покое: он то и дело хрустел суставами пальцев, нещадно выламывая и выкручивая их.

– Погодите, – перебил его комиссар. – Поговорим начистоту, незачем попусту терять время.

Тем временем за тяжелой дубовой дверью спальни раздевали покойницу – слышались шаги, скрип пружинного матраса, негромкие распоряжения Бушардона.

– Какое положение вы занимали в замке на самом деле? Как давно вы здесь живете?

– Уже четыре года.

– А до этого вы были знакомы с графиней де Сен‑Фиакр?

– Я… То есть меня представили ей общие друзья. После банкротства небольшого лионского банка мои родители разорились. Вот я и поступил на службу к графине личным секретарем. Был кем‑то вроде доверенного лица…

– Погодите, а чем вы занимались раньше?

– Путешествовал, писал статьи по искусству.

Мегрэ даже не улыбнулся: атмосфера этого дома совершенно не располагала не то что к веселью, но даже к иронии.

Громадное здание замка выглядело снаружи довольно внушительно, но стоило войти внутрь, и вы попадали в атмосферу запустения. Все было таким же жалким и замызганным, как пижама этого секретаришки. Уродливая, допотопная мебель, покрытая толстым слоем пыли; множество дурацких, никому не нужных безделушек. Обои, драпировки, обивка мебели – все выглядело выцветшим и полинялым.

Местами обои выгорели не так сильно: видно, раньше там стояли какие‑то вещи, которых теперь не было и в помине. И, разумеется, исчезло все самое ценное.

– Вы сделались любовником графини.

– Каждый человек волен любить того, кого…

– Болван! – буркнул Мегрэ, повернувшись спиной к собеседнику.

И без того все было ясно. Достаточно было увидеть этого господина, на мгновение окунуться в атмосферу старого замка: взгляды слуг были красноречивей всяких слов!

– Известно ли вам, что сын графини сейчас приедет?

– Нет. Какое мне дело до этого?

Он по‑прежнему отводил взгляд. И все так же выламывал себе пальцы.

– Мне нужно одеться. Здесь холодно. Но почему полиция вмешивается в эту историю?

– В самом деле, пойдите оденьтесь.

Мегрэ толкнул дверь в спальню графини, стараясь не смотреть в сторону кровати, где лежало нагое тело покойной.

Спальня была под стать замку – слишком большая и холодная, заставленная случайными старыми вещами.

Мегрэ хотел было облокотиться на мраморную доску камина, но заметил, что она разбита.

– Вы что‑нибудь обнаружили? – обратился комиссар к Бушардону. – Погодите. Оставьте нас на минутку, мадемуазель.

Он закрыл дверь за горничной, подошел к окну и прижался лбом к стеклу, рассеянно глядя на засыпанный сухими листьями парк, утопавший в серой дымке.

– Ничего нового не могу вам сообщить. Смерть произошла от внезапной остановки сердца.

– А от чего это могло случиться?

Неопределенно махнув рукой, врач накинул на покойницу одеяло, подошел к Мегрэ и принялся раскуривать трубку.

– Возможно, от волнения. А может, она сильно озябла. В церкви было холодно?

– Напротив! Вы, разумеется, не обнаружили никаких следов ранения?

– Ни единого!

– И следов от инъекции нет?

– Мне тоже пришло это в голову. Но я ничего не нашел. Яд тоже следует исключить. Сами видите, трудно предположить, что…

Комиссар отличался редкой твердолобостью. Слева под деревьями он видел красную крышу дома управляющего: дома, где он родился.

– В двух словах… Что вы можете сказать о жизни в замке? – вполголоса спросил он.

– Вы уже знаете не меньше моего. Графиня была из тех женщин, которых лет до сорока – сорока пяти не в чем упрекнуть. Но муж умер, сын уехал учиться в Париж…

– А что происходило здесь?

– Стали появляться секретари. Одни исчезали быстро, другие задерживались на какое‑то время. Последнего вы видели сами.

– Она была богата?

– Замок заложен. Из четырех ферм – три проданы.

Антиквары то и дело увозят последние ценные вещи.

– А что же сын?

– Я мало его знаю. Говорят, тот еще тип!

– Благодарю вас.

Мегрэ пошел к двери. Бушардон двинулся за ним.

– Между нами, я не прочь узнать, каким образом вы оказались в церкви как раз сегодня утром.

– В самом деле, это странно.

– По‑моему, я где‑то вас видел.

– Вполне возможно.

И Мегрэ торопливо зашагал по коридору. Он не выспался, и в голове у него слегка гудело. А может, его и в самом деле продуло в гостинице у Мари Татен. Тут он заметил, что по лестнице спускается Жан: юноша сменил пижаму на серый костюм, но на ногах у него по‑прежнему красовались шлепанцы. Внезапно послышался рев автомобильного мотора без глушителя: к дому кто‑то подъехал.

Это оказался небольшой зеленовато‑желтый гоночный автомобиль, тесный и неудобный. Через несколько минут в вестибюле появился мужчина в кожаном пальто. Сняв гоночный шлем, он воскликнул:

– Эй, кто‑нибудь! Спите вы все, что ли?

Тут он заметил Мегрэ и окинул его недоуменным взглядом.

– Что здесь такое…

– Тс‑с! Мне нужно с вами поговорить.

Жан, бледный и встревоженный, стоял рядом с комиссаром. Проходя мимо него, граф де Сен‑Фиакр легонько ткнул его кулаком в плечо и шутливо бросил:

– Ты все еще здесь, гаденыш!

Казалось, он не питает к Жану особой вражды: в голосе его звучало одно лишь глубокое презрение.

– Надеюсь, ничего страшного здесь не случилось?

– Сегодня утром в церкви скончалась ваша матушка.

Морису де Сен‑Фиакру было тридцать лет – ровно столько же, сколько и Жану. Они были одного роста, но граф был крупнее, к тому же склонен к полноте. Все его существо излучало бодрость, радость, какое‑то удальство.

Одежда, особенно кожаное пальто, лишь подчеркивала это впечатление. Светлые глаза его глядели весело и задорно.

Тем не менее слова Мегрэ заставили его нахмуриться.

– Что такое?

– Идите сюда.

– Ничего себе! Да я…

– Что «да я»?

– Ничего. Где она?

Теперь он выглядел ошеломленным, сбитым с толку.

Войдя в спальню, он чуть приподнял край одеяла и поглядел на бескровное лицо покойницы. Никаких проявлений скорби не последовало. Он не пролил ни слезинки, не позволил себе ни единого драматического жеста.

Лишь прошептал:

– Бедная старушенция.

Жан решил было, что ему тоже следует войти в спальню, но, едва завидев его, молодой граф вскричал:

– Эй, ты, вон отсюда!

Он занервничал. Забегал по спальне. Наткнулся на доктора.

– От чего она умерла, Бушардон?

– Сердце остановилось, господин Морис. Но, возможно, комиссар знает об этом побольше моего.

Граф живо обернулся к Мегрэ.

– Так вы из полиции? Что здесь такое…

– Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Мне хотелось бы немного пройтись. Вы будете здесь, Доктор?

– Я как раз собирался на охоту и…

– Значит, вам придется поохотиться как‑нибудь в Другой раз.

Морис де Сен‑Фиакр шел за Мегрэ, задумчиво глядя себе под ноги. Когда они добрались до главной аллеи парка, как раз закончилась семичасовая месса, и прихожане, которых было теперь гораздо больше, чем на ранней мессе, выходили из церкви и собирались небольшими группками на паперти. Иные уже отправились на кладбище, и над кладбищенской оградой виднелись их головы.

По мере того, как светало, становилось все холоднее: студеный северо‑восточный ветер кружил сухие листья над деревенской площадью, над прудом Богородицы.

Мегрэ принялся набивать трубку. Как знать, быть может, ради этого он и выманил молодого графа на улицу. Но ведь врач‑то курил прямо в спальне покойной.

Да и сам Мегрэ привык курить где угодно.

Но только не в замке. Это было совершенно особое место, в юности олицетворявшее для него все самое недостижимое.

– Сегодня граф вызвал меня в библиотеку. Мы работали вместе, – бывало, с гордостью сообщал его отец.

В те времена совсем еще юный Жюль Мегрэ не раз почтительно провожал глазами детскую коляску, которую кормилица возила по парку. Тогдашний младенец и был нынешний граф Морис де Сен‑Фиакр.

– Кому выгодна смерть вашей матушки?

– Не понимаю. Доктор ведь сказал…

Морис заволновался. Жесты его сделались резкими, порывистыми. Он поспешно схватил протянутую комиссаром бумагу, в которой сообщалось о готовящемся преступлении.

– Что это значит? Бушардон говорит, что у нее остановилось сердце и что…

– Но эту остановку сердца кто‑то предвидел за две недели.

Издали на них с любопытством поглядывали крестьяне. Потихоньку, словно следуя за ходом своих мыслей, собеседники подошли к церкви.

– Что привело вас в замок сегодня утром?

– Об этом я и думаю, – с трудом выговорил Морис де Сен‑Фиакр. – Вы спросили меня, кому выгодна… Так вот. Один человек, несомненно, заинтересован в смерти моей матери. Я сам.

Он вовсе не шутил и выглядел крайне озабоченным, что не помешало ему окликнуть по имени проезжавшего мимо велосипедиста и поздороваться с ним.

– Раз вы из полиции, значит, уже сообразили, что к чему. Да и каналья Бушардон уж конечно не преминул рассказать вам… Мать была несчастной старой женщиной. Отец умер. Я уехал. По‑моему, она слегка свихнулась, когда осталась совсем одна. Сначала не вылезала из церкви. Потом…

– Молодые секретари?

– Мне кажется, это совсем не то, что вы думаете и на что намекал Бушардон. Ни в коей мере не порок.

Просто потребность в нежности. Потребность о ком‑то заботиться. Чтобы эти молодые люди могли воспользоваться ее помощью и заботой, могли выйти в люди. Представьте, это не мешало ей оставаться крайне набожной. Наверняка у нее бывали тяжелейшие моменты раскаяния, когда она терзалась, разрываемая верой в Бога и этой… этим…

– Так вы говорите, вам выгодно…

– Знаете, от нашего семейного состояния мало что осталось. А у таких людей, как этот парень, руки загребущие, сами видели. Думаю, года через три‑четыре и вовсе ничего не осталось бы.

Морис де Сен‑Фиакр вышел из дому без шляпы.

Проведя рукой по волосам, он заглянул в глаза Мегрэ, чуть помолчал и добавил:

– Остается сказать, что я приехал, чтобы попросить У матери сорок тысяч франков. Я должен оплатить один чек, иначе он окажется без обеспечения. Видите, как все складывается.

Граф сорвал ветку с живой изгороди, вдоль которой они шли. Казалось, он изо всех сил старается овладеть собой.

– Мало того, я еще привез с собой Мари Васильефф.

– Мари Васильефф?

– Это моя любовница. Когда я выезжал из Мулена, она еще спала. С нее вполне станется нанять машину и явиться сюда прямо сейчас. Да, что и говорить – полный букет!

В гостинице у Мари Татен, где попивали ром несколько мужчин, уже потушили керосиновые лампы. Пофыркивал перед отправлением полупустой автобус на Мулен.

– Не заслужила она такого! – задумчиво произнес Морис.

– Кто?

– Мама.

В эту минуту, несмотря на весьма солидные габариты, он походил на обиженного ребенка. Кто знает, может быть, теперь он с трудом сдерживал слезы.

Меж тем собеседники кружили вокруг церкви, то сворачивая к пруду, то вновь возвращаясь к храму.

– Послушайте, комиссар. Но ведь это невозможно.

Не может быть, чтобы ее действительно убили. У меня просто в голове не укладывается.

Мегрэ и сам столь напряженно размышлял об этом, что временами забывал о своем спутнике. Он тщательно воскрешал в памяти малейшие детали заутрени.

Графиня сидела на своей фамильной скамье. Никто к ней не подходил. Она причастилась. Затем опустилась на колени, закрыв лицо руками. Потом открыла молитвенник. Чуть погодя вновь закрыла лицо руками…

– Погодите минутку.

Мегрэ по ступенькам поднялся на крыльцо и вошел в церковь, где ризничий уже готовил алтарь к обедне.

Звонарь, грубоватого вида крестьянин в тяжелых подбитых гвоздями башмаках, выравнивал ряды стульев.

Комиссар прошел прямо к скамьям для именитых прихожан и окликнул сторожа, который обернулся на его голос.

– Кто взял молитвенник?

– Какой молитвенник?

– Молитвенник графини. Он остался здесь.

– Вы уверены?

– Ну‑ка, поди сюда! – велел Мегрэ звонарю. – Ты не видел, тут не было молитвенника?

– Я?

То ли он в самом деле был туп до идиотизма, то ли притворялся. Мегрэ нервничал. В глубине нефа он заметил Мориса де Сен‑Фиакра.

– Кто подходил к этой скамье?

– Жена врача сидела во время второй мессы.

– Я думал, доктор не ходит в церковь.

– Он‑то, может, и не ходит. А вот его жена…

– Ладно. Объявите всей деревне, что того, кто принесет мне этот молитвенник, ждет солидное вознаграждение.

– В замке?

– Нет. У Мари Татен.

Когда комиссар вышел на улицу, оказалось, что Морис де Сен‑Фиакр дожидается его.

– Я ничего не понял в этой истории с молитвенником.

– У нее остановилось сердце, не так ли? Вполне вероятно, что причиной тому было сильное волнение. И произошло это сразу после причастия, то есть тогда, когда графиня раскрыла молитвенник. Представьте себе, а вдруг в молитвеннике…

Но молодой граф обескураженно покачал головой.

– Не представляю, чтобы какая‑нибудь новость до такой степени потрясла мою мать. К тому же это было бы так… так омерзительно…

Тяжело вздохнув, он мрачно поглядел в сторону замка.

– Пойдемте чего‑нибудь выпьем.

Но направились они не к замку, а в гостиницу, где их появление вызвало некоторое замешательство. Четверо крестьян, до этого спокойно попивавших себе вино, вдруг почувствовали себя явно не в своей тарелке. Они поздоровались с новыми гостями почтительно, даже слегка боязливо.

Из кухни, на ходу вытирая руки о фартук, примчалась Мари Татен и запричитала:

– Господин Морис, я никак не могу опомниться, такая горестная новость! Бедная наша графиня!

Кто‑кто, а она плакала, не скрывая слез. Наверное, всякий раз, когда в деревне кто‑нибудь умирал, она обливалась горючими слезами.

– Вы ведь тоже были у мессы, правда? – обратилась она к Мегрэ, словно призывая его в свидетели. – Подумать только – никто ничего не заметил! Мне рассказали, когда я уже вернулась сюда…

Человек всегда чувствует себя неловко, если в подобных ситуациях ведет себя более сдержанно, чем посторонние, которым вроде бы не с чего так уж убиваться.

Морис выслушивал соболезнования, стараясь сдержать раздражение, и, чтобы скрыть замешательство, направился к этажерке, взял оттуда бутылку рома и наполнил две стопки.

Плечи у него затряслись, он залпом выпил стопку и обратился к Мегрэ:

– По‑моему, я простыл; видно, утром продуло в машине.

– В наших краях всегда все простужены, господин Морис… – отозвалась Мари Татен. И, обращаясь к Мегрэ, заметила: – Вам бы тоже не мешало поберечься: я слышала, как вы кашляли ночью.

Крестьяне собрались уходить. Печка раскалилась докрасна.

– И ведь в такой день! – причитала Мари Татен.

Из‑за ее косоглазия было непонятно, к кому она обращается – к Мегрэ или к молодому графу.

– Не хотите ли перекусить? Надо же, я была так потрясена, когда мне сообщили о несчастье, что даже забыла переодеться.

Однако она ограничилась тем, что надела фартук поверх своего черного платья, которое надевала только в церковь. Шляпка ее осталась сиротливо лежать на столе.

После второй стопки рома Морис де Сен‑Фиакр вопросительно поглядел на Мегрэ, словно ожидая его дальнейших распоряжений.

– Идемте, – сказал комиссар.

– Вы придете обедать? Я зарезала курочку и…

Но мужчины уже вышли на улицу. Перед церковью стояло несколько двуколок, хозяева которых, не выпрягая лошадей, привязали их к тополям, росшим у храма.

Над кладбищенской оградой там и сям виднелись головы прихожан. Единственным ярким пятном во дворе замка была желтая спортивная машина графа.

– Чек кроссирован?1

– Да, но завтра же он будет представлен к оплате.

– Вы много работаете?

Ответом ему было молчание. Тишину нарушал лишь звук их шагов по подмерзшей дороге, шелест гонимых ветром сухих листьев да пофыркивание лошадей.

– Видите ли, я, что называется, шалопай, человек никчемный. За что только я не брался! Да вот – эти самые сорок тысяч франков! На эти деньги я хотел основать киностудию. А до этого был вкладчиком одной радиокомпании.

Справа, со стороны пруда Богородицы, донесся приглушенный звук выстрела. Показался охотник, размашисто шагавший к добыче, над которой заливалась лаем его собака.

– Это Готье, наш управляющий, – пояснил Морис. – Видимо, отправился на охоту еще до того, как…

И тут граф вдруг потерял контроль над собой: лицо его исказилось, он яростно топнул ногой и, казалось, вот‑вот разрыдается.

– Бедная старушенция! – выдавил он сквозь зубы, стараясь унять дрожь губ. – Это… это так мерзко! А этот гаденыш Жан, он…

И тут, словно по волшебству, они заметили двух мужчин, прохаживавшихся по двору замка: это были Бушардон и Жан Метейе. Похоже, секретарь яростно доказывал что‑то – так неистово размахивал он худыми руками.

Временами ветер приносил аромат хризантем.

  1. Кроссировать чек  – нанести на чек две параллельные черты по диагонали в знак того, что указанную сумму может получить лишь банковское учреждение.
Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства